Владислав Олегович Савин 
Красные камни

Морской Волк – 17

Текст предоставлен правообладателем http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=43126787
«В. Савин. Красные камни»: ООО «Издательство АСТ»; Москва; 2019
ISBN 978-5-17-116534-5
Аннотация

«Красные камни» – продолжение цикла «Морской волк», истории с попаданием в 1942 год атомной подлодки «Воронеж». Победа в войне – лишь этап на пути строительства коммунизма, без ошибок, допущенных в СССР нашей истории.
Но что делать верным приверженцам линии Маркса – Энгельса – Ленина – Сталина, когда внутри страны-победителя, счастливой советской державы, прорастают новые-старые идеи истинности пути и даже самой конечной цели? Если во главе группы молодых энтузиастов встанет кто-то взрослый, опытный, и убежденный противник «сталинской диктатуры».
Теперь битва пойдет не за всеобщее счастье, и не просто за победу над врагом, а за умы молодежи, ведь Сталин понимает, что не вечен…

Влад Савин
Красные камни

© Влад Савин, 2019
© ООО «Издательство АСТ», 2019

* * *

Благодарю за помощь:
Дмитрия Белоусова  – за очень ценные советы и критические замечания;
Михаила Кубрина  – за советы и дополнения к тексту;
Читателей форума Самиздат под никами Библиотекарь, Old_Kaa, HeleneS  и других – без советов которых, очень может быть, не было бы книги;
Товарища Н.Ш.  – он знает за что;
И конечно же, Бориса Александровича Царегородцева , задавшего основную идею сюжета и героев романа.
Также благодарю, и посвящаю эту книгу своей жене Татьяне Аполлоновне  (в девичестве Курлевой ) и дочери Наталье , которые не только терпимо относятся к моему занятию – но и приняли самое активное участие в создании образов Ани и Лючии.

Пролог

За три года до описываемых событий.  
Москва. Март 1950 г.  
В квартире было двое. Мужчины, уже в годах, но крепкие и бодрые. Один был в полувоенном, «под вождя» – а впрочем, в СССР сейчас многие донашивают военную форму и на гражданке. Второй – в костюме с галстуком, на лацкане партийный значок. За окном опускались сумерки, падал мокрый снег.
– Ну здравствуй, Андрюха! – сказал тот, кто был в штатском. – Сколько ж не виделись? Черт, а ведь почти сорок лет как знакомы, с тринадцатого года! Сколько нас таких еще осталось – большевиков, с дореволюционным стажем? Белых вместе рубали, после, как в песне, тебя на Запад, меня на Дальний Восток, последний раз когда виделись – тридцать седьмой, Испания, под Теруэлем. И вот сегодня, это надо же! Служба?
– Она самая, – кивнул его собеседник, – только старой дружбе не помеха. Как в прошлый раз я в Москве был, тогда уже я про тебя спрашивал, где ты и что, – но встретиться не сложилось. Ну а ты, Вить, лишь с этого года в центральном аппарате?
– Ну да! С войны на войну – после фронта снова на Дальний Восток, так в Харбине застрял. А там остатков белогвардейщины полно, причем и таких, кто с японцами не просто активно сотрудничал, а в набеги на нашу сторону ходил в тридцатые. А как их хозяев разбили, так все стали за СССР. Ну, и пришлось нашему ведомству разбираться, кто искренне, а кто камень за пазухой затаил.
– А ты, я вижу, преуспел, раз в центр перевели, – усмехнулся военный. – Тогда, не в службу, а в дружбу, как я тебе когда-то в Испании помог: я здесь совсем недавно – где был раньше, не скажу, поскольку подписку давал, намекну лишь, что очень далеко, – и вот, снова Москва; так проясни неофициально, какая сейчас текущая политическая линия и кто есть кто и на каких постах? Чтоб легче ориентироваться. Без всяких секретов – то, что я бы и сам узнал, но со временем, успев уже дров наломать и шишек набить. Только, уж прости, вопрос деликатный – здесь чисто, слежки нет? Понимаю все – но как-то неприятно, между своими.
– Ну, за кого ты меня держишь? – хохотнул штатский. – Это моя личная квартира, для особых встреч. В столичных наркоматах, тьфу, министерствах, порядок все тот же – с одиннадцати-двенадцати работа, в шесть можно свалить, кто в театр едет, кто в ресторан, кто по бабам, в десять как штык быть снова на месте, вдруг Сам позвонит, что-то спросит, так что бдим, ну и за полночь домой. В этом самом доме, двумя этажами выше, живет моя любовница, как все считают – так что сейчас я вроде как у нее. А на черную лестницу выйти с кухни, спуститься, и вот я здесь. Живет тут инженер один, которому я негласно поспособствовал эту квартирку отдельную получить – с условием, что я тоже буду иногда этой жилплощадью пользоваться. Так что он сейчас в кино, а мы здесь. Однако позволю спросить, а зачем такая конспирация? Могли ведь и в «Арагви» посидеть культурно.
– Привык, – ответил военный, – особенно попервости. Не зная пока дозволенных границ. Забыл, что ли, как не так давно за обычный разговор можно было загреметь далеко и надолго? И предмет деликатный – вот, например, если сидят вот так же на кухне Тухачевский с каким-нибудь Гамарником или Якиром, и выскажет кто-то, что наш вождь неправ, это ведь можно под заговор подвести? Кстати, вполне справедливо – поскольку и настоящие заговорщики, ясное дело, никаких бумаг писать не станут, а лишь такие вот слова в неофициальной обстановке.
– С этим сейчас полегче, – сказал штатский, – законность блюдут. Упрощенно говоря, если ты чист, то и тебя не тронут. Лично мне кажется, что даже Сам сообразил, что один ум, даже гениальный, это хорошо, но много умов все же лучше – естественно, когда «мы тут посовещались, и я решил». Но иные мнения даже приветствуются – опять же, во-первых, исключительно между своими, не для масс, а во-вторых, на этапе обсуждения, пока к делу еще не приступили. Учти, что у нас тут даже не социализм вроде, а второе издание нэпа – и дело не только в том, что артели, кооперативы и, конечно, колхозы наличествуют, это и в тридцатые было. А в том, что Сам открыто объявил, что частная собственность, нажитая своим трудом (как в артелях), вовсе не является эксплуататорской и подлежащей искоренению – то есть сосуществование ее с собственностью общенародной вполне законно. Опять же, если в дозволенных пределах – ясно, что завод Уралмаш или ГАЗ никто тебе во владение не отдаст, а вот какое-нибудь кафе, или пошив одежды, или даже авторемонтную мастерскую – это пожалуйста. Да и мелкосерийное производство – причем даже таких вещей, как фотоаппараты или радиоприемники. Есть тут свои тонкости, касаемо фондов, распределения прибыли, налогов и найма сторонней рабочей силы – но ими Финансовая служба занимается, не мы.
– Это ОБХСС так сейчас переименовали?
– Не только название. Там задачи другие, круг шире. Не только хищение социалистической собственности, но и претензии тех же частников между собой. А также внешнеэкономическая деятельность – вот с этим геморрой! Поскольку монополия внешней торговли сейчас, ну ты же знаешь, на соцстраны не распространяется – так что какой-то фирмач из ГДР или Народной Италии должен лишь лицензию получить, и вези к нам свое, покупай наше! Или совместное предприятие, вроде как на «Москвиче» сначала «фольксвагены» делали, ну и все бабы знают «дом русско-итальянской моды», а это не только подиум с манекенщицами, но и собственное производство. Но все это предмет отдельный и нас лишь краем касаемый. А вот что во власти творится, тебе надо знать подробнее. Да ты вина налей, не стесняйся, чего натощак говорить!
Налили. Выпили. Закусили бутербродами с колбасой.
– Вот ты знаешь, какая служба у нас самая высшая? – продолжил штатский. – Не мы. И не вы, ты ведь под погонами ходишь, я угадал? Но выше всех Партийная безопасность. Контора новая, но очень зубастая – ее уже в разговоре «инквизицией» зовут. Говорят, что Киев сорок четвертого, ну когда там первого Украины под вышак за связь с бандеровцами, это уже их работа была. Главный там Пономаренко – который в войну главноначальствующим над партизанами был. А сейчас ходят слухи, что его Сам в преемники готовит – правда или нет, сказать не берусь. Но если и так, то наш Лаврентий Палыч тоже в курсе – по крайней мере, ни о каких терках с его стороны сведений нет. Еще молодые резко поднимаются – Косыгин, Мазуров, Машеров, ну про армию ты, наверное, и сам знаешь. А правой рукой у Пономаренко некая Лазарева Анна, это вообще уникум, поскольку попала туда, когда ей было едва за двадцать. И совершенно не за то, о чем можно подумать, – слышал я, что это она тогда в Киеве очень удачно выступила, ее заметили, и не прогадали. И она же жена Лазарева с Северного флота, того самого Адмирала Победы.
– Я слышал, флотские сейчас у Самого в фаворе, больше чем армейцы?
– Да нет. Это не фавор, а что-то другое. Вот не смейся… а, ладно, это ведь слухи, о чем в коридорах шепчутся иногда, и я об их неразглашении подписки не давал? Очень намеками – что они к нам то ли с Марса попали, то ли из потустороннего мира, а больше всего – что из будущего. Лично мне один высокопоставленный товарищ по пьяни разболтал, что ему достоверно известно, подлодку К-25, что на Севере весь немецкий флот на ноль помножила, а затем еще и в Средиземном море отметилась и, ну тут не проверено, против японцев в сорок пятом – не только ни на одной нашей верфи построить не могли, но и на любой другой в этом мире. Прибыли они к нам откуда-то – а откуда, неясно. Разговоры ходят и про «коммунистический Марс», и про шаманов из Аркаима, и прочие поповские бредни – дозволенные  разговоры, которых никто не запрещает.
– Дымовая завеса? «Где лучше спрятать лист – в лесу», – у какого-то их детективщика читал.
– Андрюха, ну ты же знаешь, я попам не верю и в церковь не хожу. Пока сам господь бог передо мной не явится и лично мне потусторонний мир не покажет. Но есть среди бредовых версий одна, что многое объясняет. Ты не смейся – но когда материалистические объяснения заканчиваются, приходится наиболее вероятные из прочих искать. Так вот, слух был, что они к нам из будущего прибыли – а что, вдруг там наука таких высот достигла, что и временем управляет, ведь еще недавно считалось, что атом неделим? И решили они нам помочь – и войну выиграть, и всякие трудности предупредить. Знаю доподлинно про якутские алмазы – что их в сорок третьем не открыли, а уже на указанное место геологи шли. Так же и про нефть в Дацине – когда нефтехранилища начали строить еще до разведочного бурения, очень сильно время там поджимало. А засуха и неурожай сорок седьмого года – ну откуда кто-то мог заранее знать, что Алтая и Забайкалья она не коснется и там надо обеспечить, чтоб ни колоска не пропало, под снег не ушло – и меры были драконовские, прям как на бандеровской Украине, по соблюдению дисциплины и порядка. Как, например, собранное зерно в полиэтилен запаивать и газом заполнять – и не дай бог не выполнишь по разгильдяйству. Причем завод в Барнауле, что упаковку эту делал, запускали в сорок шестом в авральном режиме, как в войну. В Ашхабаде учения по гражданской обороне с эвакуацией населения объявили как раз накануне, как тряхнуло, причем войска с инженерной техникой прибыли за неделю до того. Про научно-технический прогресс промолчу – не спец я, и трудно там различить, что привнесено, а что естественным путем, быстро развивается сейчас наука. А кадровые решения, очень часто оказывающиеся очень удачными, – вот как знал кто-то, что человек на своем месте будет. И это дело на поток поставлено – есть такие особые списки, в основном интеллигенция научно-техническая, но и прочие фигуры попадаются, – и кто туда внесен, им мало того что предписано обеспечивать тепличные условия для роста, но даже при прегрешениях арестовать нельзя без дозволения «инквизиции», не МГБ, не ЦК и даже не Совета труда и обороны. Причем, опять же, есть сведения, что «инквизиторы» имеют какие-то особые отношения с флотом, а еще более конкретно – с СФ. На сем умолкаю – выводы делай сам.
Молчание на пару минут.
– Интересная картина, – наконец произнес военный, – и страшноватая в чем-то. Это ведь как ленд-лиз выходит их помощь – военная, научная, техническая. Когда цели наши и капиталистов совпадают. А под эту лавочку втихую можно и иное провести – например, погоны, министерства вместо наркоматов, с попами дружба, и частная собственность, оказывается, дозволена, если трудовая – артелей развелось, как и при нэпе не бывало. Андрюха, скажи, мне одному кажется, что милиция в новой форме на царских городовых стала похожа? Даже быт у людей другой – про коммуны никто уже и не заикается, зато отдельная квартира стала идеалом, к которому надо стремиться, ты лишь работай хорошо. Детей раньше на лето в деревню к родне вывозили – а теперь собственные дачи дозволены, по закону от сорок седьмого. А много ли в наше время было личных автомашин? Причем партия наша смотрит на это нормально. И даже дискуссии дозволены – пока сугубо среди своих, но подожди, скоро и до масс дойдет. Тебе все это ничего не напоминает?
– Положим, в тридцать седьмом мы бы так не болтали, – усмехнулся штатский, – так ты к чему клонишь? Что эти, из будущего, если наше предположение верно, нам вовсе не друзья, а союзники? Попутчики, на тот момент времени, а вот дальше – это вопрос? Так ведь о том, чтоб узду ослабить, еще задолго до них движение было – и выборы с множеством кандидатов, и больше власти Советам, Конституция тридцать шестого была вершиной. Ну, а дальше пошел откат.
– За Робеспьерами приходят Бонапарты, – сказал военный. – Да, было. И от кого исходило тогда, забыл? А теперь снова зерно упало, в подготовленную почву. У нас ведь ничего не делается просто так – культ Победы, празднование, даже парад теперь не на Первомай, а Девятое. Ради того же – ведь Советская армия, что брала Берлин, это уже не РККА, в которой мы служили когда-то, не передовой вооруженный отряд мирового пролетариата, а официально армия Советской державы. «За веру, царя, Отечество» – «За Родину, за Сталина, за КПСС». И даже тут – держава и идея поменялись местами. Но если Победа – то значит, и новый курс верен? За Робеспьерами приходят Бонапарты – и знаешь, на мой взгляд, самое подлое, что там, у французов, контрреволюции не было. А когда Бонапарт провозгласил себя императором Наполеоном, никого из его прежних сподвижников назад в простонародье не выпихнули – все они с радостью стали графьями и баронами, забыв про свое прежнее «либертэ, франшитэ, эгалитэ». Так же как и народ – что тогда было аналогом собственных дач и машин? Забыли лишь Революцию – но нам-то какое дело, мы ведь уже выбились наверх, из грязи в князи?
– Андрюха, вот не пойму, ты на что намекаешь? – спросил штатский. – Ну да, слышал я уже тут, по углам – «Красная империя», от отдельных товарищей. А геноссе-камрады и Самого, не стесняясь, красным кайзером зовут. И что – думаешь, он решит себя и в монархи?
– Он – нет! – усмехнулся военный. – Хотя, положа руку на сердце, вот если бы решился, многие бы выступили против? Но раз он этого не сделал – хотя, тут уж прости, но моя циничная натура говорит, сам он и так по факту имеет все, но вот стоящего наследника у него нет, чтоб династию создать, и зачем тогда корона? Проще уж, как Петру Первому, в завещании «отдать все» – кому? А вот тут перспективы рисуются самые тревожные… Если названные выше товарищи пришли из будущего, то какой у них строй? Ведь и монархисты могут быть патриотами, что мы и видели после Победы, уж если сам Деникин пенсионером в Крыму доживал, милостливо прощенный. В сорок третьем тут в Москве дело «Януса» было, ты должен знать. Был товарищ с явными заслугами в Гражданскую, которого сам Дзержинский именным оружием наградил – по биографии, из крестьян Виленской губернии, что под поляками, сам из германского плена вернулся в восемнадцатом, в РККА с того же года, затем в ЧК и ГПУ, контру давил старательно и с умом, дело свое делал хорошо, высоко не лез, в игры не встревал, оттого даже тридцать седьмой не только пережил без вопросов, но даже и взлетел выше, на освободившееся место. А оказался, как разоблачили, кадровым офицером германского Генштаба, засланным с дальним прицелом, чистокровным немцем фон каким-то. Хотя напомню и повторю, в Гражданскую и после нам несомненную пользу принес – ну кто ему беляки?
– Ох, Андрюха, чую, втягиваешь ты меня… Вот не был бы ты моим дружбаном с тех времен…
– То арестовал бы меня по обвинению в заговоре. Сам-то ты веришь, что я был и остаюсь истинным коммунистом?
– Вообще, про твою «гибель» под Теруэлем тогда тоже всякое говорили. Тела не нашли – без вести пропал.
– Ну, было бы странно, если бы я в прежней ипостаси объявился в некоей стране за океаном? А так, «товарищ Пабло» геройски погиб, ну а некий мистер, севший на пароход в Лиссабоне через два месяца, это совсем другое лицо. Мне тебе рассказывать, как делается такое и зачем?
– Но все же… Знаешь, Андрюха, лучше про такое вслух не говорить.
– А придется. «Если ты не хочешь заниматься политикой – то политика займется тобой». Если я вдруг окажусь прав – что тогда?
– Ну а от меня-то ты что хочешь? Информацию я тебе уже дал. Кстати, мне уже скоро надо исчезнуть отсюда.
– Бойся данайцев, дары приносящих. А еще вспомни про бесплатный сыр, что лишь в мышеловке бывает. Товарищ Сталин не вечен – ты рожу не криви, понимаешь ведь, что бессмертием наша наука еще не овладела, а он с какого года, восемьсот семьдесят девятого? И когда ему срок настанет, кто на его место придет и куда поведет – а вдруг одними погонами не ограничится? Мне, как истинному коммунисту, не все равно! А если решат, что и заводы в собственность, и землю с крестьянами, «ради исторических традиций»? Или все же к ленинским нормам вернемся и с заданного Ильичем курса не сойдем.
– Ты ж понимаешь, решаем не мы. Не я. И не ты. У нас звездочек на погонах не хватает.
– Так я ж не предлагаю тебе ничего такого. А просто чтоб ты подумал. Когда Сам займет место в Мавзолее, на чьей ты будешь стороне? А пока мне нужна информация про «данайцев». Особенно – что касается их политического курса.
– Только та, что ко мне попадет по службе. Класть голову под топор не стану, уж ты прости!
– В двадцатом на польском фронте ты был смелее. Ладно уж. Возможно, за сведениями приду не я. Тебе скажут – от Странника. Значит, это один из нас.
– Так у вас уже и Организация есть? Ну, Андрюх, ты меня прямо в заговор втягиваешь!
– Я Странник, братишка, а не… Нет уже того шебутного хлопца в буденовке и с шашкой наголо, усек? И про товарища Пабло забудь. Коммунист я, был им и остаюсь. Всяко побольше, чем иные, кто о Красной империи мечтает!

Куба, Гавана.  
8 августа 1953 г.  
Отчего этот райский остров еще не штат США?
Этот вопрос был поставлен шестьдесят лет назад – когда Куба, последняя из колоний Испании в Новом свете, встала на путь свободы и демократии. Носителями которой выступили вовсе не забитые крестьяне с сахарных плантаций и заводов, а гринго с севера – владельцы этих плантаций и заводов. Испанские власти посмели задать этим достойным джентльменам постыдный вопрос, отчего они, ведя свой бизнес на территории под испанской юрисдикцией, не желают платить налоги в испанскую казну, как это делают законопослушные испанские плантаторы? Причем гринго обнаглели настолько, что содержат вооруженные наемные банды из всякого сброда, именуемые «охраной» – которая не только бьет лентяев, не желающих работать, и убивает смутьянов, призывающих к неповиновению, но и встречает пулями испанских полицейских и сборщиков налогов. Имейте совесть, джентльмены – Куба пока еще не штат США!
– Не штат США? – ответили гринго. – Окей, сейчас мы это исправим.
И взорвался на рейде Гаваны американский броненосец «Мэн», как было тут же заявлено в Вашингтоне, от испанской торпеды. Правда, когда спустя много времени до корабля добрались водолазы, то оказалось, что листы обшивки у пробоины в корпусе загнуты наружу, из чего следует, что взрыв был внутренним – ну значит, подлые испанцы как-то сумели подложить бомбу в пороховой погреб, и вообще, это уже история, ведь Куба давно стала свободной? Но не штатом США – ведь тогда хозяевам плантаций пришлось бы платить налог уже в американскую казну, а правительству США нести какие-то обязательства перед населением. Бесспорно, Соединенные Штаты были тогда самой передовой страной – до европейцев лишь через полвека дойдет, что чем нести все издержки по содержанию колонии, лучше взвалить их на местную суверенную власть, оставив себе одну доходную часть бюджета, недаром же «Юнайтед Фрут» в разговоре зовут министерством колоний США. И зачем нам выступать кровавыми палачами, отрубленные руки черных детей, как делали бельгийцы в Конго, это слишком дурно пахнет. США же всегда были оплотом свободы – для святого дела революции найдутся идеалисты вроде Хосе Марти (кому сейчас памятник в Гаване стоит, мертвый он уже не опасен), и, пожалуйста, не надо писать в анналы, что большую часть работы сделали уже упомянутые банды «охраны плантаций», вмиг перекрасившиеся в «кубинских повстанцев», пусть электорат верит в легенду о славной национальной революции (которую вполне назвали бы «оранжевой», случись она столетием позже). Ну, а что при суверенитете творит с народом местная «горилла», мы не отвечаем. «Сукин сын – зато наш сукин сын, благодаря которому у каждой американской семьи на столе дешевые бананы (или иной фрукт). И господь затем и сотворил границы, чтобы мы не страдали от бедствий по ту сторону». Ну а что горилла, как бы ее ни звали, твердо знает, кто ее хозяин и чью руку дозволено лишь лизать, но не кусать, – это навсегда останется между нами.
Старая Гавана еще помнила прежние колониальные времена – дома в староиспанском стиле на бульваре Прадо, городская Ратуша, старинный католический собор, крепость Ла-Реаль-Фуэрса, монастырь Санта-Клара. Но вставали уже кварталы современных высотных отелей (пожалуй, их и небоскребами можно назвать). Куба приобрела у богатых американцев огромную популярность во времена «сухого закона», всего полсотни миль от Флориды, и полная свобода, пей и гуляй. Богатым гринго было совершенно невместно надираться до усрачки в портовых кабаках, и очень быстро появилось все необходимое для райской жизни – отели, бордели, казино, рестораны, кинотеатры, а также магазины, ателье, больницы, автомастерские – абсолютно все, что может потребоваться небедному американскому туристу. Даже если он не миллионер – приехать сюда на уик-энд было вполне доступно и среднему классу.
Кто был владельцем этого богатства, кто имел с него доход – ну конечно, не кубинцы. А очень серьезные люди из Штатов – и не только те, чьи конторы на Уолл-Стрит. Подобно тому, как «сухой закон» и контрабанда спиртного дали гигантский толчок развитию американской мафии, так и гостиничное дело на Кубе показалось лакомым куском для тех из «донов», кто поверил в «американскую мечту». Впрочем, «не спрашивайте, как я заработал свой первый миллион» – отцы-основатели финансовых империй, вроде Моргана и Рокфеллера, в начале своего пути расправлялись с конкурентами совершенно в духе незабвенного Аль Капоне, не прибегая к помощи судов и адвокатов, а в другой совсем стране в девяностые будут говорить «лох тот бандит, кто не хотел бы стать бизнесменом». Оттого на дне бухты Гаваны лежали трупы, обутые в цемент, и стреляли иногда на бульваре Прадо, как в Чикаго, – но к началу пятидесятых все было уже обговорено, поделено и устоялось, каждая из сторон знала, что нарушать договор выйдет себе дороже. Ну, а кубинцы должны быть благодарны – из кого гринго набирали персонал, не из Штатов же везти? И по числу качественных автомобильных дорог и выработке электричества (что на душу населения, что на единицу территории) Куба сравнялась с Европой – правда, кубинской провинции, куда туристы не заглядывали, это не коснулось совершенно, ну так народ там сотни лет жил без всего этого и не роптал.
Стояли на рейде корабли ВМС США, пришедшие с дружеским визитом. Шлялись по набережной толпы пьяных американских моряков, приставая ко всем встреченным сеньоринам. Шумел какой-то то ли праздник, то ли карнавал. А в одном из отелей, на шестнадцатом этаже, за запертыми дверями собрались серьезные люди – и вышколенная охрана (свои, не местные) была строжайше проинструктирована, чтобы никто не помешал. Даже вздумай приехать сюда сам Батиста, президент Кубы, в сопровождении всей кубинской полиции, его бы не пустили.
– Дыра! – сказал первый из джентльменов. – Дождь каждый день. И это курорт?
– Здесь это часто, с мая по октябрь, – ответил второй, – зато сервис на высшем уровне. Забываешь, что ты не в Лас-Вегасе. А какая кухня – лучшие повара, каких наша фирма сумела на этом острове разыскать. Или вы сегодняшним проигрышем в казино недовольны – так что для вас полсотни тысяч?
– В казино ходят не для того, чтобы выиграть, а затем, чтоб получить адреналин, оставив за это деньги, – усмехнулся его собеседник. – Однако мое время стоит дороже, чем эти жалкие полсотни. Мне послезавтра встречаться с президентом, что я ему предложу?
– За этим мы и собрались, – сказал третий джентльмен. – Айк все ж остался слишком генералом, а не политиком. Искренне верит, что тут как в армии, отдашь приказ, тут же исполнят. Не учитывая всяких обстоятельств. С братьями Даллесами иметь дело было проще.
– Беда всех политиков, – вступил четвертый джентльмен, – решить, что ты не просто власть, а абсолютная власть. Которой виднее всех, что надо делать. И перейти дорогу не тем людям, разрушить их игру…
– Я с самого начала предупреждал, что черноморская акция ни к чему хорошему не приведет, – буркнул второй джентльмен. – Кто настоял на принятии к исполнению плана, составленного если не самим Алланом, то кем-то из его последователей? Благодарите бога, что удалось в значительной степени перевести стрелки на британцев и заставить их расплатиться по нашим счетам.
– Положим, мы даже остались в выигрыше, – сказал первый, – если Средиземное море – это пока еще английская зона охоты. И ослабить конкурента чужими руками… Всего лишь поддержка советской позиции в ООН, а еще насчет передачи макаронникам доли в Суэцком канале. Который, я надеюсь, мы в будущем заберем. Суверенный Египет, национализация и панамизация, а отчего нет?
– Пока что выгоду получили русские и макаронники, – произнес четвертый, – и про ливийскую нефть все подтвердилось. Как про Дацин.
– У вас особые отношение с «Датч Шелл», так какие вопросы? – удивился третий. – Буду удивлен, если завтра на ливийских нефтепромыслах не начнутся пожары, взрывы и все последствия от набегов повстанцев. Сделать эту чертову нефть не благом, а проклятьем итальяшек. Или война, и сплошные расходы и потери, без прибыли – или мир, и мы в доле. Уж вам-то не привыкать.
– Не получится, – угрюмо ответил четвертый, – «повстанцам» очень не понравилось, что англичане выдали их главу, этого Мухамада Идриса. Утрутся, конечно, когда поймут, что без друзей плохо – но время! А нам очень помешала та идиотская инициатива самого Айка – могли бы и в стороне остаться, а атомная бомбежка зачем? Вдобавок итальяшки напустили на «наших» повстанцев своих прикормленных дикарей – в пустыне сейчас творится такое, кочевники режут друг друга и пленных не берут.
– Джентльмены, напомню, что мы собрались здесь обсуждать не проблемы дикарей, – сказал первый, – налицо два срочных вопроса. По моей информации, его святейшество папа покинет наш земной мир в течение ближайших месяцев. В связи с чем возможны изменения в отношениях между коммунистами и Ватиканом. О нет, джентльмены, это вовсе не операция наших парней из Лэнгли или кого-то по их воле. А сугубо божий промысел – скажем так, моим доверенным людям удалось добыть сведения о здоровье этого почтенного человека столь же почтенного возраста, семьдесят семь лет все ж немало.
– А на его место желательно продвинуть я догадываюсь кого, – произнес второй. – И что его высокопреосвященство хочет от нас? Как обычно – денег?
– И этого тоже, – кивнул первый. – Выборы папы – это все та же избирательная кампания, исход которой в значительной степени зависит от рекламы. Понятно, что мы очень мало можем влиять на то, что происходит в коммунистической зоне – но уж за Латинскую Америку, где позиции католической Церкви сильны, мы вполне можем быть ответственны. Да и Франция, Испания – тоже в нашем игровом поле. Ну и, конечно, нашему избирателю тоже будет очень полезно внушить, что предназначение Америки – это спасти мир от безбожного коммунизма, и ради этой цели можно потуже затянуть пояса.
– У красных тоже есть пропаганда, хотя бы в образе этой итальянской девки, – ответил второй. – Когда люди видят на обложке журнала, как она, одетая как леди, садится в свой автомобиль, трудно убедить электорат, что коммунисты желают отобрать всю собственность, загнать всех в колхозы и заставить ходить строем, в униформе «ватник».
– Наш месье Фаньер убедительно доказал, что она была любовницей русского всесильного министра Берии, а то и самого Сталина, – заметил третий, – потому ей дозволено всё.
– А вы бы поверили в любовницу-мусульманку у папы римского? – ответил второй. – И ее пример не единственный, хотя и самый характерный. Ее именем уже не только в Италии – в Аргентине новорожденных девочек все чаще называют.
– Вот это безобразие здесь, в Гаване, продают, – заметил третий. – Если это не коммунистическая пропаганда, то что? – он достал и бросил на стол куклу. С непривычными пропорциями, не ребенка, а взрослой женщины, одетую в вечернее платье.
– Поставщик – какая-то испанская фирма. А называют этих красоток – угадайте с одного раза, джентльмены, – «Лючия»!
– Если не ошибаюсь, в девичестве эта мисс звалась «белокурая Лилли», родом из гитлеровского Рейха, – сказал первый. – На этом можно сыграть?
– Уже пытались, результат околонулевой, – ответил третий, – все давно забыли, или вовсе не слышали, про «истинную арийку Лилли». Зато эта чертова итальянская девка гораздо более известна, даже в Буэнос-Айресе и Гаване.
– Значит, лейте на нее больше грязи, – сказал четвертый, – опыт показывает, что так можно убить любую репутацию. Сначала не поверят, затем решат, что раз повторяют, значит, что-то есть. Заплатите этому Фаньеру и подключите еще кого-нибудь. Чтобы по крайней мере у нас поверили – и в странах нашей зоны. Подключите Голливуд, чтоб сняли что-нибудь такое. И комиксы – где эта девка в роли воплощения мирового зла.
– Уже заказано, – усмехнулся первый. – В Штаты вернетесь, наверное, уже увидите на прилавках. Итак, джентльмены, – на святое дело, расходы поровну?
Оставшиеся трое дружно кивнули.
– Если бы так же внушить электорату идею об американской военной мощи, – произнес второй, играя сигарой. – Какой идиот проплатил ту статью в «Милитари Обсервер», что «армия и флот Соединенных Штатов не терпели поражений и не проиграли ни одной войны в течение более чем сотни лет. С тех пор как британцы в восемьсот двенадцатом взяли Вашингтон и сожгли Белый дом – в том же году Наполеон взял и сжег Москву». Ладно, не все помнят, чем это кончилось для Наполеона, когда русские пришли за своими долгами, и что Москва тогда не была русской столицей. Но кто придумал, «армия США является сейчас сильнейшей в мире, хотя не имеет показательного счета побед – но есть много объективных способов оценить мощь настоящей армии, очевидных любому военному человеку», – над этими словами не то что в Москве и Берлине, в Париже и Лондоне смеются. Если бы тот, кто это сочинил, взялся мне делать рекламу, я бы ему ни цента не заплатил.
– Ну, вы же не будете отрицать, что мы сейчас гораздо сильнее, чем пять, три или даже год назад? – сказал третий. – Сколько у нас Бомб, уже под тысячу. Еще немного, и можно предлагать русским капитулировать.
– А сколько у них? – спросил второй. – Да еще эта Дверь, черт ее побери. Нет ни одного прямого доказательства, но появляются все новые косвенные. Если правда, что там, где была обнаружена Эбола, нет и никогда не было никаких русских экспедиций.
– Нет и не было, – сказал четвертый, – я своим источникам полностью доверяю. Но образец вируса мы получили, сейчас изучаем в лабораториях. Полный отчет мне еще не представили, но уже рисуется что-то восхитительно убойное.
– И что в итоге? – произнес второй. – Русские уже предупредили, что появление Эболы на своей территории они расценят как атомный удар и ответят соответственно. Кстати, выходит, что там  они с этой напастью уже знакомы хорошо? И очень возможно, имеют в своих лабораториях, но это к слову. Надеюсь, у вас хватит ума в Штаты эту гадость не тащить – а вдруг вырвется?
– Но можно использовать против всяких там повстанцев, – заметил первый, – чтоб любой мятеж прекратился естественным путем. Авеколисты, вьетнамские комми.
– Авеколисты уже имеют эту угрозу на своей территории, – покачал головой второй, – а мятеж продолжается уже десять лет.
– Масштабы не те, – ответил первый, – отдельные очаги. А если с самолетов распылить в большом количестве, и в сотнях, тысячах различных мест? И подождать, пока там все не вымрут. Идеальный способ восстановления порядка – и дешевый, и без гробов в наш дом.
– Глобальную эпидемию получить хотите? – возразил второй. – Нет уж! Пока не узнаете об этом вирусе все, как передается, где и сколько выживает, от чего гибнет, и пока вакцину не получите, для наших парней – никаких натурных экспериментов. Зачем нам оружие, которое не разбирает своих и чужих?
– Момент удобный, – заметил первый, – я не уверен, что коммунисты не захватят весь Вьетнам уже в этом году. И Лаос тоже. Пока же у французов там есть плацдарм – и Медицинский корпус Армии США привлечен к санитарному обеспечению их войск там. Причем наш персонал и услуги туземному населению оказывает, в обмен на неприкосновенность, – и красные этот нейтралитет уважают. А представьте, что в один день по приказу наши врачи сделают укольчики вьетнамским детям – не с одним лекарством? Мои эксперты нашли эту тактику самой перспективной – чадолюбие местным свойственно, заражаются и вся семья, и соседи.
– Нас после вымажут в такой грязи, что Черное море покажется райской купелью, – усомнился второй, – ведь обязательно выплывет наружу, слишком много посвященных. Весь наш персонал, и французы еще. Кто-то проболтается – по глупости или из чистоплюйства.
– А зачем им знать? – удивился первый. – Просто новое лекарство. И зачем предупреждать лягушатников – вспышка туземной лихорадки, обычное дело.
– Рано, – сказал третий, – поддерживаю высказанную точку зрения: пока не узнаем об этом вирусе все, никаких применений. Пока не будем в полной уверенности, что все под контролем.
– Тогда что делать с Индокитаем? – продолжил первый. – Французы оттуда вылетят очень скоро. А это, в отличие от Средиземноморья, не английская, а наша зона интересов. И мы не можем такое стерпеть. Хуже может быть лишь коммунистическая революция, ну хоть здесь, на Кубе.
– Я слышал, тут недавно был какой-то шум на востоке, в Сантьяго-де Куба? – спросил четвертый. – Что-то серьезное? Или очередная попытка «пронсиаременто», как тут называют военный переворот?
– Именно это, – отмахнулся второй, – какой-то Фидель Кастро на пару с братцем решил, что он может стать здешней гориллой вместо нашего парня Батисты. «Мятеж не может кончиться удачей», кого не убили, ловят. В каждой стране к югу от Рио-Гранде это бывает по разу в год, а то и чаще. Я указал не казнить этого Кастро, когда его поймают – всегда полезно иметь запасной вариант. Батиста, конечно, не давал еще повода, но мало ли что… Так что с французами решим?
– Можно хоть завтра предъявить месье де Голлю все наши счета к немедленной уплате, – сказал первый, – с альтернативой дать независимость Вьетнаму. Который уже на законном основании заключает с нами договор о военной и прочей помощи. Или дождаться, когда французы потерпят там очередное поражение, после чего в Париже падет кабинет – и договариваться уже с преемником Генерала. Но мне первый вариант нравится больше – он надежнее и короче.
– Огласка повредит нашим интересам в Европе, – заметил второй, – так что переговоры должны быть тайными. Будем милостивыми – зачем нам потеря лица нашего союзника, принятая под нашим очевидным давлением? А вот если неочевидным…
– Какое количество войск нам для того потребуется? – произнес третий. – Имеется ли оно в наличии, и в какие сроки может быть переброшено во Вьетнам? Этим займется Пентагон, – а еще, вы правы, необходима пропагандистская подготовка, чтобы наши американские парни знали, за что они воюют. А электорат здесь нормально бы принял неизбежные потери. Не убеждения для умников, а реклама для толпы – чтобы, как там у Джека Лондона, если перефразировать, любой американец был бы уверен, что справится с тысячей вьетнамцев, китайцев, русских, ну а в воскресенье и с двумя тысячами.
– Айку это понравится, – заметил первый, – в прошлый раз в беседе со мной он дал понять, что искренне обижен на русских, укравших у него лавры победителя, «они уже были на Одере, в полусотне миль от Берлина, когда я лишь высаживался в Гавре».
– Мы также рискуем не успеть, – сухо ответил третий, – если коммунисты будут в Сайгоне раньше нас? Есть вариант поторопить наших китайских союзников. Чтоб они повторили атаку с севера, не давая красным передышки. Будут снова разбиты – плевать, главное, чтобы вьетконговцы обратили взоры на север, а не на юг, хоть на какое-то время. Значит, это должно быть масштабное вторжение, а не бандитский набег. Придется подкинуть снабжения господину Чан Кайши, для укрепления его боевого духа. Пусть начинает немедленно и продержится, пока мы не начнем на юге. Есть возражения, джентльмены?
Трое оставшихся дружно кивнули.
– Итак, что мы имеем, – продолжил первый. – Глобальное противостояние с Советами для нас складывается не лучшим образом, даже без войны. Также для нас крайне нежелателен союз русских и святош в Италии. И болевая точка – Индокитай, где мы и вмешаться не можем, и оставить как есть тоже. Есть план, который позволит объединить решения этих проблем и повернуть все к нашей пользе…
Он говорил еще несколько минут. Затем повисло напряженное молчание.
– Авантюра, – наконец сказал второй, – в сухом остатке вы предлагаете, чтобы с той стороны вместо договороспособных врагов оказались бешеные псы, наподобие германского неудачника.
– А вы верите, что нашим друзьям в сутанах удастся задуманное? – возразил первый. – Поставим вопрос иначе: ослабнет или усилится СССР от очередных внутренних свар? И даже, возможно, повторения тридцать седьмого года. Думаю, что ответ ясен – причем мы в стороне, все сделают агенты святош. Зато коммунизм явит всему миру свою звериную суть – что, без сомнения, повлияет как на выбор нового папы, так и на распространение вредоносных коммунистических идей. И выбор Индокитая для показательного выступления идеален – раз мы все равно не можем его удержать, и это, кажется, Бисмарк советовал для таких экспериментов взять страну, которую не жалко?

Ленинград.  
8 августа 1953 г.  
В этот вечер в Географическом обществе, что в Демидовом переулке, происходила очередная лекция.
Кто докладчик – Мария Гимбутас, молодая ученая-археолог из ГДР. Это имя даже в ученой среде было малоизвестно, не говоря уже о публике простой. Потому в зале собрались по преимуществу преподаватели и студенты географических отделений ленинградских вузов. Особняком выделялись двое военных моряков – моложавый и подтянутый вице-адмирал с тремя Золотыми Звездами и более старший, лысоватый и в круглых очках, инженер-контр-адмирал, с одной Звездой.
– Ну здравствуй, Серега! – сказал вице-адмирал. – Какими судьбами? По служебной надобности, или решил семье малую родину показать?
– А сам-то ты разве не питерский, Михаил Петрович? – ответил инженер-контр-адмирал. – По служебной, конечно, позавчера еще на Севмаше был, сегодня днем с вокзала, завтра у Базилевского увидимся по делу. А сейчас просто послушать захотелось, как узнал. Это ведь та самая  Гимбутас?
– Она, – кивнул вице-адмирал, – только здесь советские ученые впереди ее оказались. Аркаим в сорок четвертом раскопали – с тех пор по нарастающей и пошло. И правильно – ну сколько можно немытой Европе на нас как на варваров смотреть, а вот нате! Ну а немцы, такое впечатление, лишь пластинку сменили, кого считать истинно высшей расой и кому подчиняться не грех.
– Так она ж из Каунаса, литовка по рождению?
– И немка по культуре – училась где? И советское гражданство принять не спешит. Ну а там  так вообще в Штаты подалась.
– Ну, бог ей судья и Министерство госбезопасности, раз сочли «благонадежной». Надеюсь, она сейчас по-русски будет говорить – а то немецкий у меня слабо, как у нас говорили, «читаю со словарем».
– Так тут же не Кенигсберг, где в универе по-немецки читают. Или Львов с Черновцами, где разрешено по-украински. Надо ж аудиторию уважать.
– Послушаем, командир. Мне вот интересно, по каким учебникам наши дети учиться будут. По классике, как мы – Египет, Греция, Рим и прочая варварская периферия, или Россия – родина слонов, тьфу, цивилизации? Ну чем аркаимцы от каких-нибудь древневавилонцев отличались, что тем повезло быть откопанными раньше? У нас ведь не Египет – нафиг пирамиды нужны. И письменность на бересте (а что еще могло быть) хранилась хуже, чем шумерская клинопись. А так – вот юмор, если Асгард из легенд и впрямь окажется Аркаимом. Или его подобием, что пока не нашли.
– Найдут. Слышал, в тех краях, на Южном Урале, в Поволжье, копают вовсю – наши, гэдээровцы, даже буржуев приглашают смотреть, для чистоты эксперимента. И товарищи попы туда же, причем не наши, кто на слово советской науке верит, а римские.
– Ну, с божьей помощью… Ох, командир, не верю я служителям культа, а особенно тем, кто забугорный. Ватикан ведь как Англия – «нет постоянных союзников, есть постоянные интересы». Понятно, что сейчас у них прямой интерес с нами, с товарищами Сталиным и Тольятти дружить. А завтра как повернется? Если они уже в Питере и Москве свои католические храмы открывают.
– Потому мы и здесь, – заметил вице-адмирал, Лазарев Михаил Петрович, в 2012 году иной реальности командир атомной подводной лодки «Воронеж», вышедшей в учебно-боевой поход и неведомыми путями провалившейся в лето сорок второго, – чем черт не шутит, если бог есть, то, может, это его воля и была, чтоб не было никакой перестройки. Чего гадать – сражаться надо. Я вот надеюсь еще лет сорок прожить и посмотреть, как тут будет. Насколько удалось стрелку перевести.
– Так сделали, – ответил Сергей Николаевич Сирый, бывший командир БЧ-5, – наши потомки за свою страну и свой народ чуть больше гордиться будут, чем там . А это тоже дорогого стоит. Если сейчас нам всякая сволочь пытается помешать – значит, все мы делаем правильно.
– Да уж, – сказал Лазарев, – съездили на море всей семьей, отдохнули… Ты ну как знал, что не присоединился.
– А это называется диалектика общего и личного, – усмехнулся Сирый, – укрепляя мощь СССР, мы обеспечиваем конкретно себе, что ни одна собака нам жить не помешает. Я же надеюсь в следующем году в отпуск – когда, как товарищ Сталин сказал, жить станет еще лучше и веселее. И чтобы многие ему лета – я пока в отставку не хочу. Жизнь у нас пока что очень напряжная выходит – но еще больше интересная. Прорвемся, командир!

Анна Лазарева.  
Москва, 8 августа 1953 г.  
Пережив войну, начинаешь по-особому ценить каждый день отдыха.
После Победы (совершившейся здесь в сорок четвертом, а не сорок пятом) минуло уж скоро десятилетие. Советский Союз здесь вышел из войны гораздо сильнее, чем в иной версии истории – параллельной или перпендикулярной, о том не могут прийти к согласию товарищи ученые, допущенные к Тайне. Меня же интересует лишь практический результат – имеет ли место «эластичность истории», как назвали гипотетическое влияние событий иной реальности на нашу, а попросту, случившееся там уже после «хроноразвилки», переноса «Воронежа», оказывает ли влияние на причинно-следственные связи здесь?
Впрочем, и без того – подобное влечет за собой подобное же, сугубо по законам исторического материализма, а не поповских сказок о предопределении. То, что в «этой Вселенной» (наслушавшись академиков, ей-богу, начинаю иногда говорить их языком) к советскому лагерю отошла не половина, а две трети Европы, включая всю Германию, а также Италию, Грецию и пол-Норвегии, и что СССР здесь первым в мире, с пятьдесят первого, строит атомные подлодки – само по себе не исключает проклятия «перестройки», гниения и разложения элиты. И пусть предателей будут звать не Михаил Горбачев и Борис Ельцин – разве это имеет значение? Вот отчего я страшно боюсь не успеть сделать все, чтобы измена верхушки, поддержанная равнодушием масс, стала невозможной в этом мире. Сейчас не восемнадцатый год, и СССР достаточно силен, наши ресурсы огромны, а люди в массе верят в коммунизм, они доказали это, когда против нас шел Еврорейх, вся Европа, объединенная Гитлером, – задача лишь в том, чтобы правильно распорядиться тем, что у нас есть.
Материальная и военная база коммунизма в целом опасений не вызывает – конечно, без благодушия. Самым слабым местом того СССР оказалась идеология и пропаганда. Тот фронт, на котором я и тружусь, под руководством товарища Пономаренко. «Инквизиция», Партийная безопасность – не МГБ, хотя часто работаем вместе. Но они как хирурги, вырезают безнадежно пораженную ткань, мы же ближе к терапевтам, а иногда даже гомеопатам, ликвидируя функциональные расстройства организма. Интересно, что напишут про нас «правозащитники» через полсотни лет (если таковые и тут заведутся)? Не понимая по глупости (или за чужие деньги, «гранты»), что у СССР и коммунистической идеи были, есть и будут реальные враги (пока еще жив мировой капитализм), а потому и наш карающий меч должен рубить головы нелюдей. Интересно, в том мире будущего еще не произвели Гитлера в главные защитники мировой демократии от безбожного большевизма? Там бесноватому фюреру удалось уйти от правосудия – здесь же он, плененный, сначала видел наш Парад Победы в Москве, а после была скамья подсудимых в Штутгарте (что не Нюрнберг, это историческая случайность), где Адольфишка сидел рядом с Герингом (Геббельс сдох в Берлине, как и в той истории, а Гиммлера поймали уже в пятидесятом) и выслушал наш приговор. А у нас в СССР были и другие процессы над врагами – начиная с Киевского (называют его так, хотя проходил он в Москве), где осудили Кириченко с приспешниками, кто возжелал стать «царем украинским» с помощью ОУН-УПА. В сорок шестом был Даугавпилс (сейчас белорусский Двинск, но тогда его еще не переименовали), когда из трех республик делали одну Прибалтийскую ССР с тремя автономиями внутри и передачей части территории Белоруссии и РСФСР (что очень не понравилось отдельным националистическим товарищам). В сорок восьмом Краснодар (кавказские дела – там о самостийности и не заикались, но внутри своих республик вели себя как вотчинные князья с махровым феодализмом). Осенью сорок девятого – Ташкент, «новое басмачество», когда наш Юрка Смоленцев едва не погиб. В пятидесятом – Ленинград (не политика, а воровство, когда товарищи Вознесенский, Кузнецов и прочие незаконно устроили ярмарку, где украли и сгноили товаров на пару миллиардов рублей). В пятьдесят первом – Краков (целиком польская инициатива), когда польские товарищи спешили исправить свои колебания во время китайских событий пятидесятого года, «вот придут завтра американцы и развесят коммунистов на фонарях», причем иные особи, формально принадлежащие к ПОРП, изрекали такое прилюдно – за что и поплатились. В пятьдесят втором – Берлин, дело «Гроссдойчланда» (была такая мразота в Германии, которые даже СС считали слишком мягким). И вот теперь снова Москва, и опять бандеровцы – вместо нашего отдыха на Черном море.
Как я мечтала когда-то, вместе со своим Адмиралом и детьми, на белом пароходе, чтобы море, солнце и никаких забот! И как повезло, что на «Нахимове» оказались мы все, включая ребят Смоленцева (кто Гитлера живым брали), причем в полной боевой готовности – страшно представить, будь на судне лишь экипаж и мирные пассажиры, что могла бы натворить банда оуновской сволочи под командой «генерала УПА» Василя Кука, того самого, что девять лет назад в Киеве вынес мне смертный приговор. Но я жива и здорова (и надеюсь прожить вместе со своим Адмиралом до девяносто первого года, чтобы услышать: «В СССР все спокойно»), а эти херои сала на скамье подсудимых скулят. И мы, «инквизиция», приняли в процессе самое непосредственное участие – если доказательная база была работой Генпрокуратуры и Военной коллегии Верховного суда, то «режиссурой», чтоб подать факты (правду, и только правду), занимались мы. Не устраивать «шоу» (а то кто-то предлагал и музыку пустить), но обеспечить всем в зале не только информацию, но и максимум эмоций – как в фильме «Обыкновенный фашизм», ставшем для нас эталоном. Изображения на большом экране, или даже киносьемка, и все это подать в нужный момент, и выступления свидетелей собрать в должной последовательности, и (что не оглашалось) проинструктировать и даже иногда отрепетировать с ними, что они будут говорить (не добавлять ложь, а обеспечить, чтобы не путались и не запинались). Ради того, чтобы у позорного столба оказались не только вот эти конкретные двуногие особи, но и сама идея бандеровщины, укронацизма. Антинародная идея – «херои» УПА воевали больше всего не с польскими панами, не с гитлеровскими оккупантами и не с НКВД, а с собственным народом, больше девяноста процентов убитых ими были не солдаты, а безоружные гражданские, своей же украинской нации, кто посмел усомниться в щиросвидомости. Какого «счастья» желали они своему же народу, ясно из слов Шухевича, одного из главарей: «Любые беды, любые страдания, лишь бы от москалей подальше, все ими принесенное сломать, все ими построенное разрушить, лучше при лучине сидеть и деревянной сохой пахать, но быть свободными». И конечно, сами главари, петлюры и бандеры (так же как в ином времени ющенки и юли тимошенки) предполагали, что они-то бедствовать не будут, а лишь указывать быдлу, как за идею страдать. В иной истории Хрущев решил укронациков простить – здесь этого не будет, не героями и борцами за свободу они останутся в памяти людской, а последней мразью!
– Очень правильно рассуждаете, Анна Петровна, – покачал головой дядя Саша, он же комиссар госбезопасности товарищ Кириллов, благодаря которому я и попала в «Рассвет» (под этим кодом проходит все связанное с миром будущего), – но позвольте провокационный вопрос. Чем освободительная борьба вьетнамского народа отличается от ливийского или украинского, как на западе все газеты нам тычут? На государственные интересы СССР ссылаться нельзя – мы ведь не какая-то империя, покупающая благосостояние населения метрополии за счет бедных негров и индусов.
Дядя Саша любит быть «адвокатом дьявола» между своими – с тех пор как, попав на «Воронеж» еще в сорок втором, услышал, что в будущем (еще до развала СССР) политработники станут бояться отвечать на ехидные вопросы личного состава, вроде «а отчего в Америке до сих пор нет революции, если социализм более прогрессивный строй». Курсанты же нашей Академии (будущие «инквизиторы» и прочие партийные кадры) должны уметь ответить на любой каверзный вопрос, и в самой недружественной обстановке – поскольку за вами авторитет нашей партии. Сейчас я не на экзамене и среди своих – но отвечать надо, пусть оргвыводов не последует, но станет дядя Саша хуже думать обо мне, а я этого не хочу.
Отвечаю: свобода – это не абсолют, а лишь средство для достижения цели (иногда надо, напротив, покрепче штурвал зажать, ну где вы видели демократию в осажденной крепости). «Свобода» по-бандеровски – это ненависть, рабство, разруха, каменный век, а Советская Украина – это счастье, богатство, процветание. Так и в Ливии – где простому человеку будет легче: в сенуситском халифате или в заморской провинции Итальянской Народной республики? А во Вьетнаме (про Африку пока молчу, там все пока впереди) с точностью до наоборот. Если там хозяева (слово «помещики» не совсем правильно, поскольку у них в собственности не только сельхозугодья, но и заводы и шахты могут быть) с народом обращаются хуже, чем с рабами, – причем свои, местные, часто зверствуют еще больше французов. Тогда коммунистический, свободный Вьетнам – это счастье для простого народа. Хотя допускаю, что лет через сто в нашей истории он присоединится к всемирному СССР, как у нас Словакия, Монголия, Тува, Маньчжурия присоединились. То есть свобода свои границы имеет, рубежи – и они не постоянные, а от текущей политической обстановки зависят, что вчера было справедливым, сегодня должно быть изменено.
Дядя Саша лишь кивнул. И больше о политике не продолжал. Сегодня мы все отдохнуть собрались, в нашей квартире на Ленинградском шоссе: Юрка с Лючией подошли, Валя Кунцевич с Марией (ну это понятно – в одном доме квартиры получили, Смоленцевы над нами, выше этажом, а Кунцевич в другом подъезде), еще дядя Саша, бывший старым другом еще моего отца, Мария Степановна пришла, за нашими детьми присмотреть, ну и Валя своего китайского «крестника» Юншена пригласил, с двумя сестричками, «розой» и «орхидеей». На стол выставили что нашлось, радиола играет, лето за окном, свежесть после прошедшего дождя. Жалко лишь, что моего Адмирала нет, в Ленинграде он по своим «атомным» делам. Ну ничего, Пономаренко же обещал нам отпуск хотя бы десять дней? Вот не отстану, напомню обязательно!
Мужчины в своем конце стола собрались – мы тоже о своем секретничаем.
– Люся, расскажи, как было в Италии? Документы я читала, как вы «Лючию» брали. Рада за твоего отца – что все хорошо получилось. Да, людей жалко – хотя очень может быть, что «комета» упала не из-за диверсии, а есть такой технический дефект – я тебе после подробнее расскажу. Так что ожидается совместная экспедиция по извлечению обломков со дна Средиземного моря. Это на фото Софи Лорен рядом с тобой? Что, и в Риме сейчас это носят? Да, тебе очень идет, особенно с этой шляпкой. Хотела бы я и у вас в гостях побывать – только там, наверное, солнца еще больше, чем в Одессе, я же обгорю вся. А осенью у вас погода какая?
Кто-то остановил пластинку, включил новости. Про выполнение пятилетнего плана – и постановление советского правительства «О мерах по укреплению кормовой базы животноводства». Обязать колхозы и совхозы отводить часть земли под горох и кукурузы – последнюю лишь в определённых районах. Особо указывается, что в данном случае кукуруза – это корм для скота или зеленая масса для силоса, то есть вызревание початков не обязательно. А где климат неподходящий, вместо кукурузы сажать люпин и амарант. А также наладить промышленное производство белковых добавок из хлореллы. И это, насколько я знаю, не просто закон – в исполнение его Госплан должен ресурсы выделить. То есть не будет у нас ни «кукурузы-травы» едва ли не в Заполярье, ни скармливания хлеба скоту (поскольку дешево). Вот и еще хоть чуть-чуть отворот истории на новый курс с прежнего, ведущего к перестройке!
Маши и китаяночки журнал изучают, что Лючия принесла, «Русско-итальянскую моду», самый последний – летняя коллекция этого года. Вспоминаю, как римлянка на ленинградском показе в пятидесятом французов высмеяла – «какой-то там Диор». Женщины, что при коммунизме, что при капитализме, всегда хотят быть нарядны. Понятно, что в СССР пока еще время нелегкое, военные раны залечиваем, но все же москвички на улице выглядят не хуже парижанок (с учетом того, что во Франции сейчас тоже далеко не рай, не изобилие). Вот только я никогда не надену узкую «диоровскую» юбку, похожую на то, как двумя ногами в одну штанину мужских брюк влезть – наш первый и главный принцип, чтоб движений не стесняло. Привыкла уже к «солнцеклеш-миди» с узкой талией, хотя носила уже и новинку этого года, «русские традиции», когда клеш от груди или сразу от горла, как у крестьянского сарафана. В журнале и выкройки есть, с методикой расчета под ваш размер, ткань купить можно (принцип «сделай сам» у нас всячески поощряется, и не только в одежде), так что тем, кто шить умеет, полное раздолье. Я умею, Лючия тоже, а китаяночки научились уже?
Мне было хорошо. Для полного счастья не хватало лишь моего Адмирала рядом. И еще, мой отвратительный характер – мысли о том, что сейчас случится что-то, и станет хуже. Как сегодня, с утра было солнце, я Олюшку в коляске вывезла, детям ведь свежий воздух необходим, и тут вдруг тучи набежали, гром ударил, дождь начался, ветер поднялся, деревья гнет, на мне платье рвет, а главное, коляску грозит опрокинуть. Видела я и страшнее, в Порт-Артуре тайфун, когда вода стеной, а ураган с ног сбивает – но там я одна была, а тут с ребенком, и если я закаленная, холодной водой обливаюсь, то девочка простудиться может и заболеть. Зонтик у меня был, так его наизнанку выворачивало, и я больше старалась дочку прикрыть, чем себя – и потому промокла немножко, зато Оленька сухая и даже не напугалась. А этим летом было в июне, наш отпуск на пароходе «Нахимов», от Одессы до Батуми и обратно, как должно было быть – первый день был, как самый счастливый в моей жизни… до той минуты, как тварь Василь Кук хотел моего Илюшеньку зарезать, ребенку к горлу нож приставил. Гадина, «генерал УПА», в иной истории он уже в самостийной Украине помер аж в 2007 году и даже памятника удостоен как борец с москальским игом – и здесь себе жизнь вымолил своим мнимым раскаянием, хотя Пономаренко уверяет, что не заживется он долго, пусть сначала своей изменой деморализует тех, кто еще на свободе, ну а после якобы они же его и убьют. Что ж, Пантелеймон Кондратьевич, ваше слово твердое – но я тоже на контроле держать буду, своего сыночка этому гаду не прощу! Илюша после меня спрашивал недоуменно, «что этот дядя от меня хотел» – даже не понял мой ребенок, что кто-то может ему зла желать, за что? Никогда мои дети не узнают такого, как Валя однажды спел (сугубо в нашей компании) под гитару: «Чтоб ваши дети не выбрали водку, чтоб ваши внуки не выбрали пепси. Чтобы твой сын не родился “кяфиром”, чтоб твою дочь в гарем не продали. Чтобы твой сын не сидел в каталажке, чтоб твою дочь не снимали с панели». Проклятые девяностые той истории – все сделаю, убивать буду и сама умру, чтобы здесь такого не случилось! Чтобы мои дети и мои внуки не знали иной жизни, как в СССР!
Валя Кунцевич снова пластинку поставил – «Севастопольский вальс». И Юра к нам подошел, римлянку свою пригласил. А Валя – меня, и я согласилась, что здесь такого? Тем более в присутствии его, Валентина, законной жены. Милая девочка, внешне на меня похожа, и даже платье на ней такое, как на мне, юбка-«солнышко» и такая же пелеринка до талии и локтей вместо рукавов – модный фасон этого лета, после того как Люся в Италии блистала и на обложки журналов попала. Конечно, лишь в хорошую погоду такое носить и не на службу – хотя отчего нет, вот завтра в нем и пойду, вид вполне приличный и даже строгий по-монашески, если не на улице в ветер. Однако же мой наряд из РИМа вчера лишь доставили – Валя, у тебя и там агентура есть? Мы, конечно, не склонны из-за такого скандал устраивать, как в иной реальности Жаклин Кеннеди и Элизабет Тейлор на какой-то важный прием в одинаковых платьях пришли и было что-то непотребное – но если и другая информация подобным образом утечет?
– Я всего лишь хотел, чтобы Маша на тебя была похожа, – серьезно ответил Валя, – ты ведь наш идеал.
А у нее ты спросил? Хочет ли она такой быть – или другой? И вообще, Валечка, вот и музыка кончилась, на место меня проводи. А за танец спасибо.

Валентин Кунцевич.  
То же место и время  
Отлуп полный – а чего ж еще ожидать? И быть мне краскомом Иваном Варравой из неснятого пока еще тут фильма «Офицеры».
Маша хмурит губки – только семейного скандала мне тут не хватает. Завидую Юншену – опекающему сразу двоих. Китаяночки уже обрусели совсем – и физиономии у них вовсе не «азиатские», узкоглазые и плоские, как мы обычно представляем (это у северян, монголов и маньчжур), а правильный овал с тонкими чертами и глаза миндалевидные, большие (характерно для южного Китая) – и одеты по-нашему, на улице встретишь, так не отличишь от своих, тоже брюнеточки бывают, с южнорусскими корнями. Небольшой акцент лишь заметен – китайцы букву «р» не выговаривают, нет у них такого звука в языке. Но – «наш повелитель, наш господин». Спросил я у них, ради любопытства, если он один, а вас двое, то как вы между собой ладите, хотя и сестры? А они даже не поняли, в чем проблема.
Слышал я, что был на Юншена сигнал, про аморалку. Так «инквизиторы» вмешались – а отчего Ли Юншен, как сознательный товарищ, не может помочь соотечественницам при их обустройстве в новом для них советском обществе? Тем более что жалоб ни от кого не поступило, так в чем вопрос? И вообще, у товарища Ли Юншена с сестричками чисто дружеские отношения (а докажите обратное, вы свечку держали?). Так и длится уже три года. Сестры Лан (по-китайски «роза») и Куанг («орхидея») живут вместе с девушками из «итальянской моды», числятся в штате РИМа, даже на подиум уже выходили – а в свободное время на людях появляются исключительно втроем, вместе с Юншеном. Ну а мы – что делать будем, завидовать будем. А вернется Юншен домой и станет генералом – так и женится сразу на двоих, или у них не разрешено, китайцы ведь не мусульмане? Хотя я слышал, что у них мандарин прежде вполне мог иметь нескольких жен.
Маша дуется. Снова вальс – так пошли, потанцуем, что сидишь? Утешь бедного ухореза – а то день у меня с утра был тяжелый. Пономаренко наконец понял, что хотя «инквизиция» имеет право для своих задач привлекать любые конторы и воинские части, все ж раздергивать «песцов» всякий раз – это не есть хорошо. Так что сейчас под крылом «партийной безопасности» формируется спецподразделение (аналог «Альфы» или «Вымпела»), для работ на постоянной основе – «обнаружить, уничтожить, для допроса притащить». Командиром Юрка Смоленцев – после «Нахимова» и итальянских подвигов другой кандидатуры просто нет. Ну а я, надеюсь, буду там все ж не рядовым. Каждое утро к десяти прибываю в расположение, разминка на плацу и тренировка – рукопашка, один на один, один против нескольких, группа против группы, затем прохождение полосы препятствий, со стрельбой по появляющимся мишеням, а в завершение «бой» с красящими шариками вместо пуль, команда против команды. И это короткая программа для тех, кто уже волчары с опытом, лишь форму поддержать – молодых гоняют едва ли не круглосуточно, чтобы нашу науку в рефлексы вбить. Так что с утра сегодня я и побегал, и подрался, и пострелял. Ну не обижайся, Машуня, – ну прости, хотя не знаю, за что.
– Она красивая, – сказала Маша, – только своего мужа очень любит. Валя, ну как ты можешь?
А что я такого сделал – всего лишь даму на вальс пригласил. Что никак не возбраняется. И знакомы мы уже давно, и работаем в одной конторе. Оправдываюсь – а сам думаю, вдруг теперь решит, а вот не буду на нее похожей, даже внешне? А она сказала то, чего никак не ожидал:
– Валя, а в вашу службу девушек принимают? Если Лючия с мужем ходила даже на абордаж. Стрелять как ты я не смогу – но разве вам медработник не нужен? Зато везде будем вместе.

Юрий Смоленцев  
Валя, анекдоты про поручика Ржевского не про тебя случайно? Смотри, доиграешься – если ума не хватит на грани дозволенного удержаться. На войну бы тебе – так нет войны. Или есть уже – зачем нас Пономаренко вызвал? Сидим, культурно отдыхаем, и вдруг телефон – и в жизни так бывает, не только в советском кино. Хотя помню, что и в двухтысячных наши доморощенные капиталисты могли своих работников так напрячь, даже вечером или в законный выходной. А в этом времени мобил не изобрели еще – и если нет тебя возле аппарата (а сидеть возле него в свое свободное время ты, строго говоря, не обязан), то найти и напрячь тебя будет затруднительно.
Тут, конечно, время сталинское и распорядок оригинальный – но все же до полуночи обычно бдят столоначальники, а вдруг Сам позвонит? Если начальник нормальный, то держать при себе он будет пару-тройку особо доверенных сотрудников, владеющих информацией, – а прочий личный состав отпустит по домам. И полночным страдальцам воздаст по справедливости, наградой, а уж транспорт, чтоб до дома доставить, подразумевается сам собой. Аня еще подходит под категорию доверенных, а Валя Кунцевич – это чистый боевик, моя бы воля, я и в Академию его не тянул бы, довольно ему указать на врага и сказать «фас», только клочья полетят от супостата. Я, стараниями Пономаренко, хоть и вступил на скользкий путь начальственной ответственности, но нет у меня сейчас незавершенных срочных задач, о формировании нашей команды я вчера рапорт представлял, сегодня ничего не изменилось. Ну а Лючия не доросла еще, чтобы за что-то отвечать (только не дай бог она услышит, что я так думаю). Значит, вывод – что-то где-то опять произошло. В газетах и по радио не было – не успели еще? Или что-то по тайному фронту?
Пантелеймон Кондратьевич был каким-то смурным. Что тревожно. Начальственную «накачку», особенно даваемую исключительно для мотивации, без намерения реально принять меры, пережить нетрудно. А вот если такое – значит, у самого Пономаренко сомнение есть. Как в сорок четвертом перед Киевом было – где кончилось большой дракой.
– Город Львов, – сказал Пономаренко. – Есть информация, что там в ближайшем времени должно произойти что-то, отрицательно повлияющее на нашу политику здесь, в Москве.
Что значит «отрицательно повлияющее»? Вылазка врага – информация была бы четче. Неужели аппаратные игры? Кулуарные беседы, шушуканье по углам, намеки. Взять бы кого-то из шепчущихся и тряхнуть как следует, ты что имел в виду? Так или не за что пока, слухи и сплетни. Или, что вернее, не принято трогать высоко стоящие фигуры без прямых и недвусмысленных доказательств виновности – а товарищ Сталин, выходит, всерьез решил, что террор направо и налево – это не выход? И нам нужно эти доказательства добыть?
– Здесь делается все, что должно делаться. Вы проясните обстановку там.
А что там может быть? Самое напрашиваемое – бандеровцы? Однако даже в худшие времена ОУН имела гораздо меньшую опору в областных центрах, чем в провинции – а оттого их серьезные теракты там можно было по пальцам счесть. Теперь же нет никакой политики на умиротворение бандеровщины, и Кириченко к стенке поставили за желание стать «царем украинским», сидит первым во Львове товарищ Федоров, тот самый, дважды Герой и партизанский генерал, который «Подпольный обком действует», а уж его-то в сочувствии делу ОУН-УПА никак не заподозришь.
– Федоров и сообщил. Сигнал непонятный – что что-то затевается, а конкретики нет. Спецсвязи не доверяет? При том, что я его не спрашивал, он сам сообщил. Была бы угроза мятежа – было бы о том сказано явно. Да и не запрашивал бы тогда Алексей Федорович санкции из Москвы, действовал бы сам, предельно решительно. Значит, что-то иное.
А что тогда? Даже если бы бандеровцам сейчас удалось устроить в Львове то же, что в Киеве в сорок четвертом, непонятно, как бы это повлияло на внутристоличную политику. Скорее бы, еще сплотило и ожесточило – бандеровцы не уймутся, ведут с нами войну, уничтожить всех без пощады. Что же тогда еще может быть? Крупный теракт – так вряд ли о том распускали бы слухи.
– Весной были тревожные сигналы из Львовского университета. Товарищ Федоров тогда даже предлагал «разогнать это змеиное гнездо к чертовой матери». Это учебное заведение, и еще Черновицкий университет – единственные в СССР, где ведется преподавание на украинском. Оттого и потянулись туда кадры с соответствующими убеждениями. В прямых связях с бандеровскими бандами пока не уличены и напрямую ни к чему противозаконному не призывают, а вот идейно… «Украина – это наследница Киевской Руси, це Европа, а москали – это потомки Орды, немытая Азия. Вся культура на восток шла от украинцев – без чего дикие москали бы до сих пор по лесам лапу сосали. Курские, воронежские, смоленские земли исторически принадлежали Украине – а москалям место в лесах за Уралом. И вообще, вы, украинцы, во всех отношениях выше варваров-москалей». Такому вот учат – а если и прямо не говорят, то намеком. Хотя есть и такие, кто не стесняется.
А вот это действительно опасно! В иной истории наследственность бандеровщине, дожившей до следующего века, обеспечили не остатки схроновой пехоты, а такие вот взгляды среди интеллигенции. Девяносто первый год – и вот оно, знамя, вот идеи. Но московские дела тут при чем?
– Вдобавок в Львовском университете распространяются взгляды, что он, старейший из университетов на территории СССР, является истиной в последней инстанции перед какими-то МГУ и ЛГУ, не говоря уже о прочих. И насчет языка спор – будто бы украинская мова есть язык древнекиевский, а русский – это та же мова, изуродованная татарами. Что никак не способствует интернационализму и дружбе советских народов. Аналогично и по Черновицкому университету. Вся разница, что он историю имеет совсем недавнюю, ста лет не прошло. И оттого между ним и Львовским даже конкуренция есть – а преподавательский состав так откровенно друг друга недолюбливает. Но те же идеи: «Украина – це Европа, сейчас временно под властью Орды-москалей».
Гадючник, согласен. Но не было в этой реальности никакой операции «Висла», обмена польского населения с советской территории на украинское из Польши, когда мы получили кучу упертых укронациков, имеющих к тому же опыт подпольной борьбы во враждебном окружении, а лишились преимущественно городского, польского и еврейского населения, не слишком любящего СССР, но бандер ненавидящего еще больше – как раз тогда и стал Львов рассадником украинского национализма. Сейчас же это совершенно не украинский город, где селюков-«рагулей» не слишком любят. К тому же во Львове строительство ведется, на которое приехало много народа со всего Союза. И их университета лишать, из-за горстки какой-то сволоты?
– Раз вы так спрашиваете, Пантелеймон Кондратьевич, то значит, не согласны, – говорит Аня. – Зачем нам уподобляться персонажу из Салтыкова-Щедрина, который мечтал разорить академию, а приехав, спросил, нет ли тут университета, чтобы его спалить? И результат в конечном счете будет прямо противоположный – проходили уже при царе, в девяносто девятом.
Память тут же подсказывает, что нам в Академии читали. Студенческие беспорядки 1899 года – эталонный пример, как не надо подавлять инакомыслие и обеспечивать порядок. Вышел пожар на всю Российскую империю, бунтовали университеты Санкт-Петербурга, Москвы, Киева, Казани, Томска, Харькова, Варшавы и Одессы (размах оцените – где Варшава и где Томск), а в Питере к ним присоединились и прочие учебные заведения, включая Военно-медицинскую академию, Высшие женские курсы и даже Духовную академию. В спокойное время, когда никакой революции, большевиков и прочих эсеров и близко нет – с пустяка началось, усугубленного бездарностью царских властей.
Санкт-Петербургский университет отмечал свое 80-летие. И накануне там вывесили обращение ректора, предписывавшее учащимся «исполнять законы, охраняя тем честь и достоинство университета» и предупреждавшее: «Виновные могут подвергнуться: аресту, лишению льгот, увольнению и исключению из университета и высылке из столицы». Студенты же сочли этот тон надменным и высокомерным, за два дня до юбилея объявление было сорвано и уничтожено, а на самом торжестве – аудитория освистала ректора, заставив его прервать свою речь и покинуть трибуну. После чего студенты стали расходиться, чтобы весело отметить праздник в городе и по домам.
И обнаружили, что Дворцовый мост, а также пешие переходы через лед Невы заблокированы полицией. Кто отдал такой приказ, доподлинно неизвестно – скорее всего, кто-то из полицейских чинов решил: толпа «нигилистов», и под окнами государя в Зимнем дворце, как бы не вышло чего! И никто не озаботился разъяснить студентам смысл происходящего, поговорить, успокоить – а лишь пришибеевское «не толпись, расходись по домам!»
Кто по эту сторону Невы жил, на Васильевском и Петроградке, те разошлись. Но большая группа студентов двинулась по набережной в сторону Николаевского моста. В сопровождении конных полицейских – «как бы чего не вышло». Это возмутило студентов, «нас конвоируют, словно арестантов», а кроме того, кто-то решил, что полиция хочет перекрыть еще и Николаевский мост. И в полицейских полетели даже не камни, а снежки – один из которых очень удачно расквасил нос командиру эскадрона. Который, обозлившись, крикнул: «Бей, нам из-за этой сволочи студентов ничего не будет!» (Эти слова для потомков в бумагах сохранились.) И конные жандармы врезались в толпу, топча конями, хлеща нагайками, рубя шашками плашмя (хорошо, стрелять не начали). Причем досталось не только студентам, но и случайным прохожим, из «приличной публики».
Назавтра возмущенные студенты объявляют забастовку, бойкотируя занятия. Ректор не придумал ничего лучше, как вызвать в университет полицию, обозлив и «демократически настроенных» преподавателей. Несколько десятков студентов арестовали, еще больше отчислили с «волчьим билетом» – опять же, не особенно разбирая конкретной вины во вчерашнем – кто был неугоден и просто под руку подвернулся. Скандал, однако, распространялся, студенты в Российской империи были в большинстве не из рабоче-крестьян, у многих были влиятельные родственники, друзья, просто знакомые. И тогда Николай Второй распорядился о расследовании – поставив главой комиссии военного министра Ванновского. «Виновен – в солдаты. Хотя бы они имели льготу по семейному положению, по образованию или не достигли призывного возраста. Армия и не таких исправляет». Так распорядился царь – по собственной дури, или с подачи генерала, история умалчивает. Кстати, служили тогда (в сухопутной армии, по закону от 1888 года) пять лет, а не три, как у нас сейчас.
И полыхнуло уже по всей России. Забастовали уже и студенты Московского университета – ответ властей был такой же, как в Питере: аресты, отчисления, высылка. Студент Ливен облил себя керосином и сжег в одиночке Бутырской тюрьмы – родственники утверждали, из-за издевательств стражи, власти – что он был псих. Его похороны в Нижнем Новгороде (откуда он был родом) вылились в антиправительственную манифестацию. И прокатилось по всей Российской империи, от Петербурга до Одессы, от Варшавы до Томска (дошло бы до Владивостока, если б там университет был). В итоге все ж стихло, подавили, успокоили. Вот только ущерб авторитету царской власти был огромный – как внутри страны, так и за границей (уж как изощрялись европейские газеты, в особенности английские). А среди студентов, кому тогда искалечили жизнь, были например, Каляев, в 1905 году убивший великого князя Сергея Александровича, и Борис Савинков (эта персона в комментариях не нуждается), и еще немало ушедших в революцию, кому не повезло достичь такой известности. Наверное, эти двое все равно бы сорвались, бунтарь-террорист – это уже характер такой, но наверняка были многие, кто прежде о пути революционера и не помышлял, однако личная обида – это такой стимул!
Конечно, сейчас по всему СССР беспорядков не возникнет. Но сколько народу будет обозлено, считая себя пострадавшими без вины, и как они после станут относиться к советской власти? А лет через тридцать кто-нибудь об этих событиях свои «Черные камни» напишет – о борьбе молодежи со сталинской тиранией. И на кой черт тогда «инквизиция» нужна, чему нас в Академии учили? Это Валька просто мыслит: «где тут нанятые американским Госдепом, обнаружить, уничтожить», – а нам надо сделать так, чтобы сама идея, лозунги наших врагов стали тем, о чем приличные люди не говорят, или просто посмешищем. Вот тогда можно и на эшафот конкретных виновных – не героями они пойдут, а отбросами, неудачниками или шутами.
– Если это студенты, – говорит Аня, – заигрались по дури, а нам придется меры принимать, чтобы сохранить для СССР старинный университет и основную здоровую массу учащихся. Кого из паршивых овец придется изъять, явно или тайно (арест с приговором или несчастный случай), а кого достаточно просто опозорить или напугать, это на месте решим.
– Кандидатуры?
– А вы будто не знаете, Пантелеймон Кондратьевич? В Академии на нашем факультете, по списку двух курсов, шестьсот восемнадцать слушателей – развернулись бы больше, так преподавателей не хватает. Уровень подготовки оцениваю, по армейской мерке, от сержанта – это те, кто совсем с минимальным багажом туда пришли, как наши «смолянки», до капитана, командира строевой роты – это те, кто уже жизнью терты: фронтовики, следователи, погранцы, милиция. Через два года им уже можно самостоятельные поручения давать – а пока только на подхвате.
– А те, кто в Молотовске остался? Из твоей бывшей команды «стерв» и к ним примкнувших?
– Они там вполне на своем месте. И лучших уже в Академию вытянули, еще в прошлом году, когда увеличили набор. Так что, товарищ Пономаренко, опыт управленческой работы на высшем уровне только у меня. Приехать, разобраться, посмотреть.
– Про приговор от УПА забыла?
– Так бандерью хвост прижали, и Кук у нас. К тому же приговор вынесли Ольховской, ну а в Львов приедет совсем другое лицо. Если только от нас утечки не будет.
– Тебя в Одессе видели. И на пароходе.
– Так проверить, среди пассажиров «Нахимова» были ли из Львова и Черновиц. И вообще с Западной Украины.
– Сделаем. Еще что потребуется?
– Марь Степановне помочь – а то ведь не справится одна, с детьми. И моими, и Лючии. Есть у меня мысль одна, как легализоваться. Чтоб быть в центре событий, изнутри все видеть, а не взглядом заезжего ревизора. И не заподозрил бы никто. Ну, а товарища Федорова и предупредить можно.
– Надеюсь, Анна Петровна, что в «студентки» вы не пойдете?
– Нет, Пантелеймон Кондратьевич. Во-первых, к экзаменам надо подготовиться и сдать. Во-вторых, у первокурсницы статус низкий – доверия мало. В-третьих, свободы нет – надо на все лекции ходить, домашние задания делать. В-четвертых, по закону подлости можно наткнуться на кого-то из бандер, знакомых еще по Киеву – а как студентке обеспечить охрану? И в-пятых, как студентке незаметно и часто общаться с первым секретарем?
– Молодец, чему-то научилась.
– Значит, нужна команда. Из «своих» или по крайней мере чтоб они в большинстве. Со свободой перемещения, не вызывающей подозрений ни у кого. И вхожая как в окружение первого, так и в студенческую среду. В то же время чтобы и мысли ни у кого не возникло о связи с госбезопасностью. Например, киногруппа, даже не с Московской, а Ялтинской студии (с Довженко нельзя – там у львовских наверняка связи есть, знают, кто есть кто). Приехала снимать про геройскую казацкую старину – тут и массовка нужна, из местных, и отношения совсем не формальные, и доступ на любые объекты, которые сочтет «киногеничными», если местная власть не возражает, а она вполне может таким гостям навстречу пойти. Только, Пантелеймон Кондратьевич, пожалуйста, не надо больше из меня «мерилин» делать!
Кино в этом времени – рассказ особый. На компах и ноутах экипажа «Воронежа» много чего было – и первым, еще в сорок втором, перед прорывом ленинградской блокады, выпустили «Обыкновенный фашизм» Ромма (а первыми зрителями были наши морпехи – так они после при штурме Первой ГРЭС немцев в плен не брали). Затем вышла «Брестская крепость» (что белорусы сняли – в неизменном виде показали, только титры заменили). В сорок третьем (причем не только у нас, но и в США и Англии) показали «Индиану Джонса», все три серии, переснятые на импортную цветную пленку (валюта очень нужна была для нашей Победы). И подано это было как продукт экспериментальной студии «Совэкспортфильм». После чего была совместная работа с Голливудом, заинтересовавшимся необычной манерой съемок и ни на что не похожей режиссурой – одним из последствий было, что в СССР приехала Вивьен Ли, снявшись в «В списках не значится» (по еще не вышедшему тут роману Бориса Васильева), а затем и в «В бой идут одни “старики”» (максимально близко к оригиналу). А еще (до Победы, или сразу после нее) тут успели выйти «Белое солнце пустыни» (также с минимальными изменениями – например, в банду Абдуллы английского майора-советника добавили, который погибает в итоге, облитый горящей нефтью), «А зори здесь тихие», «Вызываем огонь на себя» (у нас телесериалом было, здесь в две серии – телевидение не распространено пока), «Молодая гвардия» (причем Люба Шевцова саму себя играла – в этой ветви истории мы Краснодон освободили еще до нового 1943 года, так что молодогвардейцы живые остались, ну а Серега Тюленин, герой Берлина и Курильского десанта, сейчас под моей командой ходит). Еще кино про славную русскую историю много снимают (поскольку державность нынче считается ну вовсе не «реакционным царизмом», а вполне примером для подражания) – к «Александру Невскому», снятому еще до войны и показанному в сорок втором, добавились «Суворов», дилогия про Ушакова, и про крейсер «Варяг», и, конечно, «Иван Грозный», также в двух сериях – но с песней, которую в нашем времени Жанна Бичевская пела:

По молитвам Церкви Бог царя творит,
Все молились и просили,
К милостливой милость царскую явит,
Грозным став врагам России.

И слышал я, Сталину фильм очень понравился (в этот раз Эйзенштейн в опалу не попал, а, напротив, взлетел). Про Петра Первого еще до войны успели снять, теперь на очереди восемьсот двенадцатый год – в общем, исторические вехи борьбы великого русского народа с кознями Запада, который спал и видел, как бы бесхозные земли на востоке поработить и присоединить. Только нам, в отличие от Голливуда, про героизм придумывать не надо, а войну все помнят очень хорошо. У американцев одно время было, сразу после сорок пятого, как они пытались показать (и своим зрителям, и всему миру), что «мы тоже воевали» – иные из тех шедевров нашему зрителю можно как комедии показать, а за иные режиссеру, сценаристу и прочим сапогом в морду мало. Как, например, «Сталинград», вышедший еще в сорок восьмом.
Что вы (в фильме про нашу  войну) главными героями сделали своих пиндосов, это ладно, мы бы тоже про вашу Гражданскую могли бы снять от лица Джона Турчина (русский, ставший генералом в армии Линкольна). И ладно, везете вы нам на фронт подарки от своего народа и правительства, хотя автоколонна на нашей территории и под охраной ваших американских солдат – это полный сюр (причем все свежевыбритые и в чистеньких мундирах, что бы вокруг ни творилось). Но то, что вы нашу страну изобразили каким-то концлагерем, тут хоть стой, хоть падай! Всюду (и в сопровождении американцев) энкавэдэшники с мерзкими харями, все время пьяные и орущие про мировую революцию, и что «сейчас вы наши союзники, а после мы вас похороним». В городах утром и вечером строем под конвоем, на завод и с завода, «чтобы у Красной армии оружие было», в деревне нечего есть, поскольку всю провизию для армии забрали – крестьяне (названные там «фермерами») с голоду умирают или собираются в банды, ищущие, у кого хлеб отнять. Одна такая банда нападает из леса на героев, и, конечно, злобные чекисты после всех расстреливают, как «предателей дела коммунизма». Наконец на фронт приезжают – ладно, наших солдат показали пусть и грязными оборванцами, но хорошо и умело истребляющими немцев. Однако уровень кровожадности подняли в потолок – красноармейцы (почему-то воюющие под командованием энкэвэдэшников, которым подчиняются и офицеры) убивают любых немцев вообще, что сдающихся в плен, что раненых в санчасти, причем предпочитают не расстреливать, а закалывать штыками, резать ножами и рубить лопатками (правда, моря крови, как в современных нам фильмах, тут нет, американская же цензура не позволяет, смертельные удары остаются за кадром, но зверские рожи «русских десантников» и вопли умирающих присутствуют). И кричат при этом не «бей фашистов» и «за Родину», а «смерть капиталистам!» и «за мировую революцию!». Да еще и геббельсовское вранье приплели – как было здесь фото во фрицевских газетах в сорок третьем, «русские под Сталинградом жарят на вертеле пленного французского офицера прямо в мундире, чтобы съесть». Изобразили нас кровожадными фанатиками, ни своей ни чужой жизни не ценящими вовсе и жаждущими весь мир поработить. А нафиг это нам нужно, красный флаг над вашим Белым домом? Пусть Троцкий с того света мечтает о мировой революции – мы просто хотим нормально жить. Хорошо жить, счастливо, богато, дома свои строить, детей растить – чтобы великая страна была, и в космос первыми, надеюсь, успеем. А вы, разлагайтесь там у себя за океаном, не интересны вы нам, пока не мешаете. Сунетесь же, ожидая, что мы такие, как в вашем кино изображены – получите капитальный облом. Не было меня в Китае в пятидесятом – но Валя Кунцевич мог бы рассказать (если б ему разрешили), как два ваших новейших бомбардировщика В-47 к нам попали и за что Ли Юншен (пока единственный из китайцев) нашу Звезду Героя получил.
Возвращаясь же к кино – снимают у нас не только про войну. И всякую там русскую классику, и комедии – позавчера «Запасной игрок» смотрел и с сожалением вспоминал, как мы круиз на «Нахимове» не завершили, из-за какой-то бандеровской сволочи. А Вицин (до того успевший сняться и в «Она вас любит»), на мой взгляд, сильно был в нашей истории недооценен, вот прилипла к нему маска одного из гайдаевской троицы, и ничего больше, а ведь у него и другие образы хорошо выходили, хоть в «Земле Санникова» (про это слышал, ждет очереди на пересъемку с резолюцией: «Добавить научной глубины»). Ну и, конечно, фильмы в стиле соцреализма про трудовые будни – как Аня с моей благоверной в «Высоте» снялись (со второй попытки). И, на мой взгляд, гораздо удачнее получилось, чем первая (бывшая почти копией той, из иного времени), намного лучше дух эпохи передает. Вот только «ветреная» сцена (укрощение подвешенной трубы), причем с двумя участницами, вышла такой, что Мерилин от зависти умрет (а скорее, в том американском фильме, еще не снятом, этого эпизода и не будет). Аня Лазарева до сих пор на Пономаренко в обиде – ну нельзя же из инструктора ЦК делать посмешище с раздеванием! Хотя, на мой взгляд, там ничего такого на экран не попало, в «эти» моменты камера на героинь крупным планом по пояс – в кадре лица, красивые и одухотворенные, а не ноги, как у той Мерилин, ну а юбки над головой не более чем фон.
– А это как в сценарий будет вписано, – ответил Пономаренко, – если потребуется, ради интересов СССР. Кстати, а где вы сценарий возьмете – или лишь изобразите, что снимаете?
– Есть сценарий. Известный вам товарищ с «Воронежа» на пару с нашим будущим светилом фантастики написали, и мы с Люсей (Лючия кивнула) как раз перечитывали вчера. И думали в следующем году предложить «Мосфильму», а вот как повернулось. В крайнем случае сделаем то же, что с «Высотой» первой редакции – материалы не пропадут. Что-то снимем там, что-то тут, уже после. Главное – получим глубокое погружение в обстановку и взгляд изнутри.
– И вы, Анна Петровна, снова видите себя на экране?
– Я – нет. А вот для Люси там есть роль, написанная прямо на нее.
Тут уже вступаю я. Помня, как Пономаренко в сорок четвертом Аню так же в Киев послал, просто посмотреть, и прямо в пекло бандеровского мятежа. Непонятки, что там, – ну значит, еще опаснее. А так как ссориться с любимой женой себе дороже, то зайдем с другого конца.
– Пантелеймон Кондратьевич, тогда я вижу отличный случай проверить нашу команду в деле. Если потребуется силовое вмешательство. Тем более я сценарий тоже читал (если вы о том, что Слава Князев с Аркашей Стругацким наваяли) и даже советы давал. Там каскадеры будут нужны – вот наши ребята и сыграют.
Валя Кунцевич, понятно, счел свое участие обязательным. Вечный ты капитан, а не подполковник – но в твоих боевых качествах усомниться я не пожелал бы и врагу. И конечно, мотивация у тебя, как ты на «Нахимове» сказал, «меня даже атомная бомба не взяла – и пока я живой, с Анной Петровной ничего не случится».
Ну, а товарищ Кириллов лишь усмехался. С видом, что вышло все так, как он и ожидал. Интересно, он тоже с нами едет, или остается в Москве?

Москва, Большой дом по адресу —  
площадь Дзержинского, 2  
Помещение для допроса. Окон нет, мебель прикручена к полу.
– Осужденный Штеппа доставлен.
– Так заводи, свободен… Ну что же вы, Константин Феодосьевич, и вашим и нашим всю свою жизнь? И хоть бы при этом не лгали! Были офицером в армии Врангеля, в двадцатом в плен попали – и ведь не расстреляли вас злобные большевики, а дозволили карьеру сделать, и очень неплохую – докторскую диссертацию вы защитили, стали профессором Киевского университета, сначала завкафедрой, затем декан исторического факультета и депутат Киевского горсовета. И чего тебе не хватало, сволочь? Ах да, с двадцать седьмого, одновременно с профессорством, числились осведомителем НКВД – кстати, ваши доносы на коллег, соседей и просто знакомых сохранились у нас в архивах. И на вашего наставника Грушевского, который вас считал самым лучшим из своих учеников, тоже есть, вот бы огорчился Михаил Сергеевич, прочти он то, что вы про него пишете.
И не надо сейчас из себя жертву режима изображать. Арест в 1938 году – иные на Колыме сгинули, лагерной пылью, а вы меньше чем через год – на свободу и в университет, на прежнюю должность. И чем вы за то советской власти отплатили – при немцах член Киевской городской управы, редактор поганой газетенки, удостоившийся благодарности самого гауляйтера Коха за гнусные антисоветские пасквили, и в то же время нештатный агент-осведомитель гестапо (ваши доносы на советских патриотов тоже в архивах остались). При бегстве немцев с Украины ты, сцуко, еще успел с ними драпануть и даже в Берлине еще один поганый листок издавал, для власовцев и бандеровской сволочи. Пытался бежать дальше на запад, к американцам, однако в Мюнхене был задержан СМЕРШ. И за все это, по совокупности, даже не «четвертной», а всего пятнадцать лет, это кто ж такую неуместную гуманность проявил?
Итого, сколько вы уже отсидели, больше половины срока? Увы, Константин Феодосьевич – Военной коллегией Верховного суда дело возвращено на доследование. И по всему, вам на «четвертной» тянет – это если не будет доказана ваша причастность к событиям в Бабьем Яре, тогда вышак. Впрочем, даже если вариант первый – сидеть вам придется не в Караганде, а где-нибудь на северах, и на хлебную должность, вроде учетчика, не надейтесь с штрафной пометкой в личном деле. Нет, есть еще и третий вариант – ну да, подписка, и «на опыты». Что? Простите, не расслышал…
Ну, вы же образованный человек, Константин Феодосьевич. Приятно с такими иметь дело. Да, есть четвертый вариант – иначе зачем бы вас сюда этапировали, решение суда вам и в лагере могли зачитать – и здравствуй, Колыма! А как вы смотрите на то, чтобы вернуться к профессорству? Нет, не в лагере, ну что за шутки? В Львовском университете.
Вам воды налить? Ну, чудненько. Конечно, не просто так! Вы, конечно, с последней научной литературой незнакомы? Труды некоей Гимбутас, о прародине славянских племен, и теория этнологии, кстати, поддержанная самим товарищем Сталиным, что основа любой нации – это этнос, то есть коллектив людей, объединенный общей идеей, то есть целью, а также имеющий уникальные стереотипы поведения, определенные ведением хозяйства, окружающим ландшафтом и историей коллектива. И за эту идею члены этноса реально готовы жизнь отдать. Да, это и вера может быть, как в любимые вами казацкие времена был Андрий, сын Тараса, православным и считался казаком – а как перешел в веру католическую, стал уже поляком. Но вообще-то идея любой может быть – и «За веру, царя, Отечество», и «Пролетарии всех стран, соединяйтесь», и «За Родину, за Сталина», – важно лишь, чтоб за нее кто-то готов был грудью на амбразуру.
Так я вас спрашиваю – вас, первого ученика самого Грушевского, – что тогда есть украинский этнос? А нету его вовсе! В казацкие времена сами запорожцы называли себя «русскими», как синоним православных. Само слово «украинцы» впервые появилось в польских документах шестнадцатого века, для обозначения вспомогательных войск при панах, ну как в эту войну полицаи. Никакой такой «украинской» идеи не было и близко – когда Богдан Хмельницкий провозгласил «навеки с Москвой и русским народом», на Правобережье еще почти полвека паны-атаманы грызлись меж собой, не за ридну Украину, а исключительно кому первым паном быть, и поляков призывали себе в помощь, и татар. Флаг ваш желто-синий – это цвета знамени шведского, когда Карл под Полтаву пришел и велел мазепинцам себе ленты нацепить, чтобы их от русских казаков отличать. Ну а после – настал на Украине мир да покой под рукой российской, и никаких таких «украинских» побуждений не было, до времен недавних. Бунт Кармалюка в 1830-х не в счет, это чистой воды пугачевщина была, «бей и грабь» – никаких национальных предпочтений и лозунгов не отмечено, и как среди «кармалюков» были на равных и украинцы, и русские, и поляки, и евреи, так и чужих эти робин гуды резали без всякого разбора.
Так все-таки про этнологию. Раз главный признак этноса – это идея, то ее выразители – это герои, вы согласны? А назовите мне хоть одного героя Украины – чтоб именно за нее, а не за Россию, на русской службе? Мазепа – ну, знаете, такой швали в любой нации хватало, вот захотелось на трон влезть, не гнушаясь средствами, было бы выгодно, он хоть за черта и его мать орал, а не только за Украину. А реально, когда появилось «украинство», чтоб против русских? Да, верно – вот какая украинская идея? А именно – «мы не русские, мы им враги». И с какого времени это в истории, где впервые отмечено?
Верно – Австро-Венгрия, ее восточная провинция, конец девятнадцатого века. Подобно тому, как Бисмарк после присоединения Эльзаса и Лотарингии советовал всячески поощрять местный национализм, «чем больше будут чувствовать себя эльзасцами, тем меньше французами». В Вене думали так же – если все «украинские» общества, кружки и тому подобное получали поддержку из австрийской казны. И разведка тоже руку приложила, это ж какая агентура может быть? Были, конечно, идеалисты вроде Ивана Франко, которые на эту приманку ловились – приятно ведь, когда твоя нация выше всех, мы культурные европейцы, а к востоку лишь сирые и убогие русские варвары?
Да нет, не шучу. Вот представьте, каким у вас в воображении рисуется «украинец», пусть даже карикатурно – такой чубатый, толстый, в шароварах. И кому этот образ будет больше соответствовать – киевлянину или галичанину? Вот только вопрос – если Галичина никогда с нашей Украиной в одном государстве не была (ну, если не брать совсем уж старину глубокую), то при чем тут киевские и полтавские земли? А ведь западенцы всерьез считают, что они – это щирые, ну а прочие – презренные русские полукровки.
Ну и что мы имеем в итоге? Что украинская «самостийность» есть сознательный проект врагов России – сначала Австро-Венгрии, затем панской Польши, и после – Германии. А никакого «украинского» этноса нет – есть лишь географическое понятие «Украина», территория, население, и все. Мы же не считаем отдельным народом рязанцев или сибиряков, хотя отличия и в говоре, и в быте есть?
Ну вот, я и рассказал вам всю «генеральную линию», которой вам, ученику самого великого Грушевского, отца-основателя, надлежит следовать. Нет, сразу все это на головы восторженных учеников валить не надо, не воспримут – инерция мышления, знаете ли… Конкретику с вами еще обсудят, но гнуть надо именно туда. И не дай бог забудете.
Ведь приговор ваш не отменен, а приостановлен. И если надо, достанем вас хоть из-под земли. Поедете тогда на «четвертной» в солнечный Магадан – туда сейчас рабочая сила требуется, дорогу до Якутска тянуть, кайлом махать на свежем воздухе при морозе минус пятьдесят.
Ах да, ну и, конечно, подписочку. Как вы делали уже – обязуюсь сотрудничать и сообщать…

«Дейли Ньюс». О фильме «Освобождение Парижа» 
Шедевр киноискусства, одна из величайших картин всех времен и народов. Посвященный великому историческому событию, как девять лет назад американская армия спасла от разрушения один из центров мировой цивилизации.
В съемках батальных сцен участвовали тысячи солдат Армии США, сотни танков, самолетов, кораблей. Расходы на один съемочный день достигали полумиллиона долларов. Правительство США выражает благодарность Французской республике за принятие на себя части этих расходов. Как и подобает, в фильме о подвиге всех свободных людей цивилизованного мира, защищающих свои традиционные ценности против угрозы с востока.
Нацистский фанатик, генерал фон Колвиц, замыслил уничтожить Париж со всем населением в момент входа в него армии освободителей. Для этого он приказал заложить в парижских катакомбах первую (и пока единственную) немецкую атомную бомбу. Американская разведка узнает об этом от французских патриотов – и чтобы предотвратить злодейский замысел, в Париж забрасывается отряд десантников. Но подполье разгромлено гестапо, парашютисты попадают в засаду и погибают почти все.
У лейтенанта Баттлера из Кентукки и французской подпольщицы Ирэн есть всего сутки, чтобы найти и обезвредить атомную бомбу в городе, набитом немецкими войсками и кишащем
агентами гестапо. Удастся ли это? Смотрите фильм – и вы не пожалеете денег, потраченных на билет!

Посольство США в Париже — 
в Госдепартамент, Вашингтон 
Показывать фильм «Освобождение Парижа» в самом Париже будет сейчас не слишком желательным. Здесь еще хорошо помнят, как генерал Колвиц умолял нас скорее прислать кого-нибудь в достойном чине и хотя бы с батальоном войск, «перед кем я бы мог капитулировать с соблюдением приличия – не уличным бандам макизаров же мне сдаваться?».

Лючия Смоленцева.  
Поезд Москва – Львов. 12 августа 1953 г.  
Пусть вечный бой. Покой нам только снится. И наградой – радость от одержанной победы. Что мир стал чуточку лучше и чище, когда умерли очередные враги.
– Если это враги, – ответила Анна, – ты ведь помнишь, что нам по медицине читали? В организме иммунитет – это когда бациллы гибнут, но что будет, если заодно и здоровые клетки с ними? Испанский грипп – когда защита к незнакомой угрозе не готова и не различает своих и чужих. Когда погибло больше людей, чем на прошлой Великой войне. Люся, ты на товарища Кунцевича не смотри – у него хорошо выходит командовать, но ему нельзя доверить что-то решать; он тактик поля боя, а не политик, не стратег. Его приоритет – уничтожить врага, наш же – достичь цели, блага для СССР.
Я отлично поняла свою подругу – вспомнив, что сказал мне отец Серхио. В каждом человеке есть и добро и зло (за исключением святых и распоследних мерзавцев), и долг истинного наставника в том, чтобы помочь светлой стороне, влияя когда словом, а когда силой. Но «кто без греха, тот пусть кинет камень» – что будет, если считать грешниками всех, в чьей душе есть лишь малое пятно? И зачем воевать со всем миром, когда можно добиться своего дружеской любовью – так, кажется, было написано у великого Макиавелли? Этому нас и учат в Академии – «хорошо то, что хорошо для СССР и его друзей».
Но разве это плохо – быть счастливой от победы? Даже в моей родной Италии фильмы, где я снялась, и «Иван-тюльпан», и «Высота», имели оглушительный успех. Моя встреча с Софи Лорен – знаю, что у нее еще все впереди, ей всего лишь девятнадцать, хотя вряд ли она в нашей истории поедет в Америку, в Голливуд, скорее ее и в самом деле еще раз после «Битвы за Рим» в совместную картину на «Мосфильм» пригласят – и она раскроет свой талант, и станет более известной. Может, это и будет когда-нибудь, но вот сейчас я не хочу ей уступать. И потому, прочтя сценарий, что написали наши два гения, я твердо решила, что роль героини там моя. Вернее, двух героинь, разделенных веками. Знаю, что наша задача не только и не столько фильм снять – но хочется мне, чтобы и он был.
И Пономаренко думает так же. Поскольку режиссером в нашу команду ввел товарища из особого списка, кто в будущем станет великим, а пока лишь получил распределение на Мосфильм, так что это его первая работа.
– Поможем раскрыться таланту, дадим возможности. Устроили ему поступление во ВГИК на два года раньше, посмотрим, какой будет результат. Надеюсь, что вы сумеете обеспечить, чтобы нашего гения там бандеровцы не убили?
– Так не мальчишка ведь? – ответила Анна. – А тридцатилетний уже, фронтовик, в разведке служил, был ранен, имеет награды. Здесь ему не «языков» с той стороны таскать – и мы прикроем.
– Хотя жанр ему не собьете? – спросил Пономаренко. – Все же там он совсем другие фильмы снимал, жалко, если тут не будет. У вас же не еще один «Иван-тюльпан» намечается, а что-то героически-историческое, да еще с фантастикой.
– Талант многогранен, – сказала Анна, – и ведь там он тоже в самом начале снял совсем не в том жанре. А после за дебют здоровый втык получил, «за политическую неправильность», мог бы вообще из профессии вон. Простите, Пантелеймон Кондратьевич, но мне показалось, что кого-то из заслуженных привлекать нельзя. Взбрыкнет еще, зачем нам в группе нужно напряжение? А этот товарищ – справится.
Святая Тереза, а вдруг и мне удастся сняться у него, лет через десять? Хотя это немного и не мой жанр – а впрочем, вспомнив «Тюльпан», а отчего бы и нет?
В этот раз мы ехали поездом. Мне пришлось оставить своих детей на попечение Марьи Степановны, тети Паши, тети Даши – знаю, все будет в порядке, детский сад и ясли в этом же доме, на первом этаже, воспитатели сами приходят утром, чтобы нашу «команду» (моих и Аниных) забрать, а вечером возвращают; старшие уже в школу ходят, но каникулы пока. И я надеюсь, мы вернемся через месяц (как Пономаренко планировал). В поезде я если не проводила время со своим мужем, то беседовала с Анной. Обо всем – в том числе и о моде, которая оказалась, с точки зрения «инквизиции», очень даже серьезным вопросом.
– Люся, ну ты же классиков читала, сдавала экзамен марксизм-ленинизм? Помнишь, что Ильич говорил про русскую интеллигенцию, обожает носить уже выброшенные в Европе тряпки… или шляпки? Это он фигурально, имея в виду идеи и теории, но ведь мода – это тоже индикатор. И как-то выходило, что, даже революцию совершив, в идейном плане мы во многом за Западом шли, верили в его «мудрость». Что там  нас и погубило.
Я кивнула. Товарищ Елезаров нам в Академии лекции читал, а муж после давал разъяснения. Что теория «слияния» социализма и капитализма (в той истории, года восьмидесятые) оказалась, попав в СССР, чашей отравы. И что распад Советского Союза там был вызван лживыми поучениями, которым поверили имеющие власть, «сбросить на местных все издержки, забирая себе доход – господствуя не политически, а экономически». А уж как гонялись за «импортом» там, в будущем, простые граждане СССР! Теперь же оказалось, для «мониторинга» (как назвал это мой муж) большой интерес представляет, что в Риме подражают тому, что носят в Москве. Как, например, наши «рабочие» платья – мы в Академии шили их для занятий стрельбой и рукопашкой, когда нас обучали «будьте готовы не только в спортивном, но и в обычной одежде», так что девушки на некоторые тренировки надевали платья, но шили их из прочного, плотного и в то же время тонкого материала, в котором можно падать, перекатываться, ползать, юбка широкая, чтобы движения не связывала, длина на четверть ниже колена, верх закрытый, с длинным рукавом, и застежка спереди как на пальто, накладные карманы на груди или с боков – мой муж, меня увидев в этом платье, сказал – «стиль сафари». Одеваться так оказалось удобным и для улицы в нежаркую погоду – а после мы обнаружили, что такие платья пользуются спросом даже у тех, кто к Академии никакого отношения не имеет. С прошлого года «сафари» заняли место среди моделей РИМ, а теперь я увидела, они и в Италии популярны.
– Люся, ну чему тебя учили? Это же уникальный случай, когда точные цифры есть и можно посчитать и сравнить. Зная, когда и какие модели пошли в производство, сколько их было продано, в какие сроки, по разным городам – идеальный «мониторинг», на примере моды, как распространяются любые новые веяния, взгляды, идеи.
Именно что любые! После фильма, где мы с тобой были «советскими мерилин» – знаю, что в иной истории после той Мерилин такие аттракционы в парках были популярны, когда тебе внезапно под юбку дует, на потеху зевакам. Тот фильм в Америке еще не сняли, а я это безобразие уже видела в Риме, и не только в парке Вилла Боргезе, под музыку из того самого кино, «не кочегары мы, не плотники», но и у входа в самый большой универсальный магазин. Причем если у почтенных синьор лишь слегка подол надует, то у молодых, красивых, модно одетых синьорин юбки взлетают выше головы – визг, смех, аплодисменты зрителей, после чего жертве в компенсацию вручают купон на скидку, а магазину реклама и рост продаж. И это католическая Италия, где нравы куда строже, чем у каких-то французов!
– Люся, ну ты меня удивляешь. Неужели тебе не говорили, что иногда твои же девушки из РИМ, они же курсантки Академии, делают в аэротрубе? В исключительно женской компании, парней не допуская.
Я не поняла, отчего моя лучшая подруга рассмеялась. Есть у нас такое, для тренировки парашютистов – чтобы учиться в потоке своим телом управлять, я там бывала не раз (и конечно, надев летный комбинезон). Оказывается, после того самого фильма у наших девушек появилась игра – войти туда одетыми обычно, и кто дольше платье у ног удержит. Спорят, например, на мороженое.
– Ань, а это на подозрение наталкивает, не твоя ли идея? Могла бы и мне рассказать!
– Люся, ты извини, но твои же «лючии» на тебя смотрят как на особу исключительно строгих нравов и боятся тебе что-то лишнее говорить. Так что учти – отрываешься от коллектива!
Учту и постараюсь исправить. Но «мини» никогда не надену прилюдно, и среди моделей РИМ его не будет. Хотя наедине с моим рыцарем вполне могу. Заодно испытаем, как Пономаренко говорит, «наш стиль против их стиля». Для чистоты эксперимента.
Мой муж, когда я ему этот разговор пересказала, ответил – а мини на мне бы смотрелось. Едва не получил от меня по щеке – и знал ведь, что мою руку поймает. Еще сказал, что очень хотел бы увидеть меня в той трубе, «и в этом самом платье, клеш без пояса, что на тебе сейчас – останешься ли ты в нем после».
Конечно, не останусь. Только двери в купе запрем, чтобы никто не заглянул.

Джек Райан.  
Вашингтон, Белый дом.  
12 августа 1953 г.  
– Когда тебя застигает пожар в прерии и, казалось бы, спасения нет – то выручить может встречный огонь, уделите внимание Фенимору Куперу, где это описано подробно. А если попробовать так поступить с коммунистическим пожаром, готовым сжечь весь свободный мир?
– Я прочел ваш отчет и доклад, – сказал президент, – отчетом о вашей московской миссии я доволен. А касаемо ваших предложений по Индокитаю – у вас десять минут, чтобы доказать мне, отчего я не должен прямо сейчас передать это в комиссию по расследованию антиамериканской деятельности. Время пошло.
Айк Эйзенхауэр остался солдатом, даже сев в президентское кресло. Привыкшим, как большинство американцев, что спор решает кольт. Так и было во времена доктрины Монро, когда Штаты не имели равных противников рядом с собой. Но теперь США стали главным игроком не только в Западном полушарии, но и в мировом масштабе. А там другие правила – даже Британия, в лучшие свои времена, когда над ее владениями не заходило солнце, не могла себе позволить поступать исключительно с позиции силы. И если Штаты хотят править миром, то они должны научиться и этому. Хотя Айк любит надевать на себя маску прямолинейного солдафона, общаясь с сенаторами, все же он не таков – дураки не бывают президентами. Значит, его можно убедить.
– Да, Джек, кто, поручил вам заниматься индокитайскими делами?
Назвал по имени, значит, все ж заинтересовался. А не намерен откинуть с порога. Что ж, попробуем убедить.
– Сэр, как истинный патриот Америки, я обеспокоен ее благом. Поскольку же Вьетнам сейчас – это самая болевая точка, даже больше, чем Европа, где сейчас стабильность, то я счел своим долгом задуматься, как решить эту проблему. Как вы знаете, я считаюсь здесь в Вашингтоне одним из лучших знатоков русских – еще со времен Фрэнки. Мне хорошо знакомо их мышление – у них есть такая поговорка: клин клином вышибают. Я пытался взглянуть на индокитайскую проблему с той стороны, как бы русские на нашем месте попробовали ее решить.
При том, что мы фактически оплачиваем Франции всю ее индокитайскую войну, берем на себя тыловое обеспечение их армии, поставки оружия, боеприпасов, амуниции – уже потерян север Вьетнама, на юге коммунистические повстанцы убивают французов даже в Сайгоне, вот-вот коммунистическим станет Лаос, и готова вспыхнуть Камбоджа. То есть способ нашего «косвенного участия» себя полностью исчерпал и ведет к поражению – не позже чем через год мы получим весь Индокитай под коммунистической властью и рукой Москвы. Что вызовет чрезвычайно опасный для нас эффект домино – угрозу коммунистических революций в Бирме, Таиланде, на Филиппинах, а также окажет крайне пагубное влияние на сражающийся с коммунизмом Китай, а возможно, даже и на Японию.
В то же время, при нашем полномасштабном вмешательстве в войну, с бомбардировкой северовьетнамской территории и последующим наступлением на Ханой, наиболее вероятным ответом СССР будет разрыв с нами соглашения по Китаю, «только желтые убивают желтых». Появление на фронте у Янцзы пары миллионов маньчжурских и корейских «добровольцев» и нескольких десятков советских дивизий станет безусловно фатальным для армии Чан Кайши, несмотря на ее некоторый прогресс за последние годы. Нам придется или начинать с русскими Третью мировую войну, или сдать им весь Китай – причем с перспективой советского наступления до Сайгона. То есть это будет вариант еще более худший, чем наше невмешательство.
Вариант «ограниченной войны», когда наша армия высаживается на юге Вьетнама, но не пересекает границу ДРВ, занимаясь лишь восстановлением порядка, хотя и не влечет немедленных катастрофических последствий, но также для нас неприемлем. Мы тогда имеем бесконечную войну с партизанами, имеющими постоянную подпитку с Севера и поддержку населения (а значит, мобилизационный ресурс). Франция за восемь лет получила из Вьетнама сто тысяч гробов, вряд ли наши потери будут меньше, и нет никакой уверенности, что мятеж удастся подавить. Проблема в том, что наибольшему сокращению после сорок пятого года подверглись именно наши сухопутные войска. Сэр, я уже имел беседу с генералом Риджуэем, все цифры в приложении к моему докладу – для наведения порядка в одном лишь Вьетнаме, не затрагивая пока Лаос и Камбоджу, нам необходимо не менее тридцати дивизий. Французы сейчас там имеют, с учетом всех полицейских формирований, силы, эквивалентные двадцати дивизиям – и результат налицо, что этого недостаточно. Но ситуация в мире сейчас такова, что тридцати «валентных» дивизий у нас просто нет – мы не можем ослабить группировку наших войск в Европе, не можем оставить без нашего военного присутствия Японию, Филиппины, а главное, Китай! Следует также учесть, что во Вьетнаме тыловая инфрастуктура не обеспечит боевых действий такого числа войск.
– Минуту, Джек! А чем тогда занимался во Вьетнаме наш Инженерный корпус?
– Работал в соответствии с требованиями французов, сэр. У которых, во-первых, армия много меньшей численности, во-вторых, нет техники тяжелее «Шермана», под наши «паттоны» нужны совершенно другие дороги, а главное, мосты. И в-третьих, у французов во Вьетнаме нет и не было реактивной авиации – что влечет соответствующее качество аэродромов. Если бы у нас было время – пять, а лучше десять мирных лет, необходимых нам для строительства всего необходимого – военных баз, аэродромов, складов, дорог, мостов. Так же и для дрессировки местных в подобие армии – то, что сейчас в наличии, это банды сброда, способные лишь грабить. А поскольку этого нет, то нам придется начинать войну в неблагоприятных условиях и вести ее долгое время, с большими затратами и перспективой завершить ее как французы – лет через десять будем вынуждены убраться из Сайгона, окончательно сдав Индокитай красным и списав в убыток миллиарды расходов и сотню тысяч жизней наших парней.
– И потому вы предлагаете сдать Индокитай комми прямо сейчас? Пусть даже это будут наши комми, как это удалось Хейсу в Испании. Которых, если я правильно понял, пока что там физически нет. И откуда вы их возьмете?
– Сэр, решение проблемы мне подсказала русская пословица: если не можешь предотвратить, то возглавь и веди, куда тебе надо. Что представляет хороший пример «непрямого» подхода, как сказал бы мой английский друг, Бэзилл Линдел Гарт. На мой взгляд, азиаты склонны к тоталитаризму гораздо больше белых людей. И тогда нам удастся показать миру истинное лицо коммунизма – вызывающее всеобщий ужас и отвращение! То, что сделали русские со своими украинскими повстанцами – и это будет не какой-то суд, а натурный эксперимент. Хотите коммунизма – так получите его сполна. Показать, что будет, если коммунистические идеи воплотить в жизнь максимально полно, довести до края. Чтобы мир увидел – и содрогнулся. Вот что готовят коммунисты всем – и китайцам, и европейцам.
– Вы не ответили на вопрос – кто? У вас уже есть кандидатуры?
– Сэр, я был в Париже летом пятьдесят первого. И там, среди прочего, мое внимание (и нашей парижской резидентуры) привлек кружок молодых выходцев из Индокитая. Если точнее, из Камбоджи – хотя французы объединили три индокитайских королевства в единую административную единицу, различия между местными племенами довольно существенны, и даже наиболее европеизованные их представители, приехавшие в Европу учиться, создают свои «землячества», не смешиваясь между собой. Главой там был некто Салот Сар, студент Сорбонны, а еще член ФКП с крайне радикальными взглядами – настолько, что он даже Сталина считает ренегатом. Нам удалось сначала подвести к нему одного парня из «испанцев Хейса», ну а затем мне самому захотелось поближе взглянуть на столь любопытный человеческий экземпляр. У нас завязалось сотрудничество, а в прошлом году мы даже помогли ему, употребив свое влияние и деньги, когда нашего героя хотели выгнать из университета. Ну а теперь ему придется вернуться домой – после известного инцидента в Сайгоне, туземным выходцам из Индокитая во Франции стало столь же неуютно, как ниггерам в Алабаме лет сто назад.
– И как вы собираетесь его контролировать – если он коммунистический фанатик?
– Сэр, на взгляд с его стороны – мы хотим вытеснить с рынка конкурентов-французов, ну а он ради своей идеи готов принять помощь хоть от черта, подобно тому, как Ленин в семнадцатом от германского правительства. Причем очевидно его желание нас обмануть и, придя к власти, забыть о любых своих обязательствах, строя свой коммунистический рай. Не понимая, что нам по-настоящему это было и надо. Пусть покажет во всей глубине.
«А еще это будет весьма неожиданный ход с нашей стороны, – подумал Райан, – если даже те  знают свое будущее, не сумеют они предвидеть от нас таких действий. Не могут они быть всеведущими – иначе и смысла нет им сопротивляться. Но “челлендж” – это наша американская идея, мы будем драться до конца».
– А вы учли, что сейчас в Камбодже действуют прокоммунистические банды так называемых «кхмер иссарак»? Контролирующие треть территории страны, на востоке, у вьетнамской границы. При том, что ваши ультра, насколько я понял, еще не покинули Париж.
– Сэр, тут нам поможет, что эти коммунисты находятся под сильным влиянием Ханоя и Москвы, – а в Камбодже очень сильны антивьетнамские настроения. И потому наши новые коммунисты, кто также объявит целью освобождение крестьян от помещичьего рабства, но также и от вьетнамского ига, будут в перспективе очень популярны. Мы уже сумели «сделать вождей» в Китае – Сунь Ятсен, Чан Кайши. А Камбоджа куда меньше размером.
– Однако, чтоб завоевать авторитет, этот ваш вождь должен будет реально воевать за свободу своей Камбоджи. Убивать наших американских парней. Это тоже входит в ваш план?
– Сэр, пока что там нет наших войск – и когда они там появятся, неизвестно: Комитет начальников штабов решения еще не принял. И даже после – достаточно ограничиться высадкой в одном Вьетнаме и Лаосе, но не Камбодже. Там пока есть лишь наши инженеры и медики, но, учитывая наши особые отношения с месье Салот Саром, есть хороший шанс договориться о нейтралитете, ведь это удалось во Вьетнаме, даже вьетконговцы пока не трогают там американцев. Ну а французов не жалко. Кроме того, на политическом поле там есть еще одна фигура, беглый монарх Сианук.
– Я так понимаю, это пока не более чем общая идея. Когда я увижу детальный план?
Райан мысленно прикинул сроки – необходимые, чтобы команда экспертов из Госдепа, ЦРУ, армии и флота проработала все частности. Ну а камбоджийцам придется уже в самые ближайшие дни покидать Париж – время не ждет. Париж, хотя уже и не столь великолепный, как в лучшие свои времена, но пока еще по-прежнему столица мировой культуры, где интеллектуал из Штатов мог общаться с такими, как Кенг Вансак, Салот Сар, Иенг Сари – азиаты, пытающиеся перенести учение Маркса, Ленина и Троцкого на свою почву с такой беспощадностью, что страшно представить, что будет при их успехе, тут, наверное, Дантов ад покажется раем.
И пусть. Как сказал Бисмарк, чтоб где-то построить коммунизм, надо выбрать страну, которую не жалко. И что такое какая-то Камбоджа, когда на кону интересы Соединенных Штатов?

Салот Сар. Из «Коммунистического манифеста красных кхмеров» 
Деревни окружают города.
В деревне – труженики, выращивающие рис. В городе – паразиты, сидящие на их шее. Перекупщики, торговцы, чиновники, неправедные судьи, палачи-солдаты.
Крестьянин честен, не зная грамоты. Лжецы придумали письмо. Писаные законы, по которым труженик всегда должен, всегда неправ. Закон всегда против крестьянина – и даже когда иначе, разве может житель деревни найти справедливость в городском суде?
Коммунизм учит, что все люди братья, все равны. Как всегда было в деревенской общине – но не в городе, где каждый готов убить соседа за свою прибыль и собственность, за богатство свое и семьи. Собственность делает людей врагами – потому должна быть запрещена. Родство заставляет считать кого-то более ценным, чем все общество – и потому оно должно быть запрещено. Из каждой тысячи людей сейчас, за вычетом явных врагов, которые должны быть немедленно убиты, девятьсот девяносто девять – это лишь заготовки для будущего человека-коммунара.
Есть лишь одно средство перевоспитания – общий деревенский труд, который даже из обезьяны сделал человека, а из заготовки сделает коммунара. Общий труд, от восхода до заката, на благо коллектива, ничего для себя. Кто не выдержит этого испытания, тот не должен жить. Те, кто отрицают наши правила, не должны существовать – не только люди, но и страны, народы. Те, кто на словах клянутся в верности коммунизму, а на деле поступают иначе – должны умереть первыми.
Деревни окружают города сегодня. Завтра городов не будет.

Анна Лазарева.  
Львов, 15 августа 1953 г.  
Ехать было приятно – скорый поезд, мягкий вагон, купе (которое я, пользуясь своим положением, в одиночку занимала). Соседи с одной стороны Смоленцевы, Юра с Лючией, с другой Кунцевичи, Валя с Марией. Которая попала в наш состав как медработник (а поскольку из госпиталя при нашей конторе, то «наш» человек, с нужными допусками). Выбор свой сделала – готовилась с сентября в институт поступать, но решила, что лучше с мужем. Ну а дальше посмотрим: или при нашем Валечке лишь женой и домохозяйкой останешься, сына ему родишь, или на следующий год поступишь. Ну и третий вариант, если в этом деле себя покажешь и сама пожелаешь, то станешь нашим полноценным кадром, агентессой «инквизиции». Что не исключает и мединститут – нам образованные люди нужны.
Надеюсь, при посвящении девочку слишком пугать не будут? А то устроили – нет, не шутейный обряд вроде масонской ложи, описанной у Льва Толстого, а вполне серьезный разговор о трудной доле «агента внутренней разведки» и неимоверных опасностях, даже превышающих таковые у агентов разведки внешней. После того как сам Пономаренко устроил виновным разнос, от обряда отказались – но уже прошедшим его никто ничего не разъяснял.
А опасности – они всюду бывают. Лично меня, если не считать партизанского отряда в Белоруссии (я тогда в конторе еще не работала), за все годы трижды убить пытались – и что? Уже когда я Лазаревой была, а не Смелковой, случилось мне на улице встретить Аркашу Манюнина, бывшего своего одногруппника по ленинградскому универу еще до войны – с его умом по науке пошел, с близорукостью на фронт не попал. В пятьдесят втором я снова с ним пересеклась по делу – перед тем как в Берлин лететь, потребовалась мне консультация, разговорный и военный немецкий я очень хорошо знаю, а в высокой литературе плаваю, все ж не доучилась я, со второго курса иняза ушла. У Аркаши жизнь по накатанной – там же на кафедре доцентом, кандидат уже, докторскую готовит, утром из дома, вечером домой, женат, сын уже родился, – и с палочкой ходит, в рассеянности под машину попал, и шутит еще, хорошо, что живой остался, ребра срослись, сотрясение прошло, а нога пока не в норме. А на мне с сорок четвертого (того самого киевского дела) приговор от ОУН так и висит (и Пономаренко тогда всерьез сказал, на территории Украины мне лучше не появляться), ну так где сейчас эти бандеровцы и персонально Василь Кук, что тот приговор мне вынес? А я еду сейчас в город Львов, поскольку для дела надо.
Прибыли, проводница по вагонам прошла, объявляя. Собраться одна минута – плащ накинула, шляпку надела, большую сумку с «походными» вещами на плечо. Есть еще чемодан в багаже, там же, где прочее имущество нашей «киногруппы с Ялтинской студии». Из купе выхожу – Юра, Валя и Лючия в коридоре меня уже ждут, как охрана.
– А вообще, я ребятам скажу, чтоб около вас были двое. Пономаренко указал – будет снова «ленинград», мне отвечать. Так что, Анна Петровна, вы уж нас не подводите.
Это в пятидесятом было – когда мы с Люсей решили возле Невы погулять, от приставленной к нам охраны бессовестно сбежав. Так про то, что после было, в нашей конторе до сих пор вспоминают. А ленинградские товарищи, наверное, еще больше. И наказал нас Пономаренко сверх уставного порядка – сильно подозреваю, что когда мы с Люсей в кино снимались, сценарий изменить он с твоей подачи, Валечка, велел, увековечив нас в образе «советские женщины не монашки, а мерилин». Но больше получать взыскания не хотим – и Львов не Ленинград, хотя и говорят, что бандеровщину придавили уже… но вспомню, как Василь Кук хотел моего сыночка убить, так дрожу. Ну, если и тут щиросвидомые виноваты, я им такое устрою, Киев сорок четвертого милосердием покажется! Полномочий у меня хватит – документ с подписью «И. Ст.» на последний случай в кармане лежит.
– Товарищ Шевченко? Я Кармалюк, порученец от ЦК.
Шевченко – это, по документам, я. Так же, как в Киеве тогда Ольховской была. А имя-отчество оставила свое, чтоб не путаться. По легенде, всего лишь администратор киностудии. Но те, кто надо, предупреждены – и товарищ Федоров тоже.
– А насчет багажа и имущества не беспокойтесь, доставим в полном порядке. Вам уже номера в «России» готовы.
К соседнему перрону почти одновременно с нашим прибыл поезд «Краков – Москва». Там стояло оцепление, причем не только милиция, но и ребята в штатском с красными повязками, и карманы характерно оттопырены – впрочем, иметь пистолет для коммунистов и комсомольцев (особенно сотрудничающих с милицией и ГБ) закон дозволял. Но кого же они так встречают – ведь таможенный и пограничный контроль на границе должен быть, а не здесь? И товарищ Кармалюк, увидев, скривил физиономию, будто лимон съел. Вижу, милиционеры и красноповязочные какую-то семью крестьянского вида, на перрон вышедшую, грубо назад заталкивают, слышу причитания и плач. А под соседний вагон кто-то нырнул, да не налегке, а с узлами – за ним погнались, крики, ругань, милицейский свисток!
– Опять бандеровцы, – скривился Кармалюк, – не бойтесь, товарищ Шевченко, это мы их просто зовем так. Из Польши всякие, кто захотели советского гражданства. Так мы не против – но только не здесь, а в Сибири или Казахстане, и без компактного проживания. А некоторым это не нравится, здесь заныкаться норовят – сначала разжалобив «дозвольте по ридной земле пройти», а после деру! Нет уж, шалишь, если у тебя указано в бумаге Караганда или Барнаул, то раньше ты из вагона и не выйдешь.
– А кого поймают, их назад в Польшу шлют? – спросила Мария.
– Зачем? – ухмыльнулся Кармалюк. – Это уже уголовная статья выходит, незаконное проникновение на территорию СССР. Так же, как и те, кого после у родни поймают. Поскольку беспаспортные и вне разрешенного места проживания. По закону все.
Маша – девочка городская, в шестнадцать лет, как положено, получила паспорт гражданина СССР, дающий право свободно перемещаться по всей советской территории. Есть он и у всех отслуживших в армии, у бывших фронтовиков, само собой, и даже у тех, кто сумел хоть временно в городе поработать, после его не отбирают. Кто замуж выйдет за городского, тоже паспорт получает. И никто не будет к ответу привлекать мать, сестру или иную родственницу, решившую кого-то в городе навестить. Но если «лишенец» на запретной территории попадется – а таких тоже хватает, если деревенский и в армии не был, то самый вероятный случай, что в тюрьме сидел, или в войну с немцами сотрудничал, но на высшую меру или долгий срок не заслужил, или пособник или член семьи всяких там «лесных», административно высланный в отдаленные районы – ну, в общем, тот, кто в чем-то провинился перед советской властью или по иной причине не пользуется ее доверием, – то три года ему суд пишет автоматом. А польские украинцы – это случай особый, они там почти поголовно повязаны были в структуры ОУН-УПА, против панского гнета, зачем нам на своей территории такой горючий материал? Потому не было здесь никакого массового обмена украинцев на поляков, принимаем сугубо индивидуально, с персональным рассмотрением и заселением без мест компактного проживания, там, где рабочие руки нужны.
– Жалко, что из-за всяких там приличные люди неудобства испытывают, – тем временем разливается Кармалюк, – для «наших» бандеровцев в поезде последние вагоны выделяют, три или четыре, в Москве их к сибирскому составу перецепят, ну а в прочих же едут обычные пассажиры. Так эти сподобились всеми правдами и неправдами в голову поезда пробираться, чтобы тут сойти.
А Маша смотрит на тот поезд – и показалось мне, слеза у нее в глазу мелькнула. После побеседую с девочкой наедине, что жалость – это, конечно, вещь достойная и часто полезная, но не тогда, когда ослепляет. Сама я привыкла – своим все, нейтральных не трогать, врагов убить. И Валечка твой ненаглядный того же мнения – ты после спроси его о китайских приключениях, и отчего он за них никакой награды не получил. Если не хочешь с ним разлада. Ну, а эти не стоят слов, взгляни, и мимо, какому Дантову кругу соответствует? Поехали – нас дела ждут.
Отчего-то я представляла Львов подобием старого Парижа – узкие улочки, старинные дома и катакомбы, где скрываются банды таких, как Кук. Увидела же (по пути, как нас на машинах от вокзала везли) вполне современный город, с фабричными трубами на окраинах. Нас поселили в отеле «Россия», на площади Мицкевича – рядом бывшая Ратуша, сейчас место пребывания самой главной советской власти здесь, по традиции на площади должен быть памятник, тут их целых два, и не на постаментах, а на колоннах – но не Ленину, а поэту, в честь которого названа площадь, а второй вообще статуя Богородицы. Посреди круглый фонтан, украшенный барельефами дельфинов, зеленые газоны, рядом с нашим отелем еще один, гостиница «Европейская», за ним здание пассажа (сейчас магазин «Детский мир»). Меня разместили в номере, в котором, как сказали, останавливался австрийский император Франц-Иосиф, когда приезжал во Львов – можете представить, что там была за роскошь. Хотя я тут же подумала, в этих комнатах можно незаметно целую банду разместить в засаде. А мебель из прочного дуба – пожалуй, и пуля из маленького браунинга, какие я и Лючия постоянно носим при себе, эти доски не пробьет.
И когда пришло время визита к местной власти (не только представиться, но и взаимодействие организовать), нам даже не нужен был транспорт, лишь пешком по площади пройти. Была прекрасная погода, солнце и тепло (мы с Лючией даже плащи не стали надевать). Я, римлянка с мужем, Валя Кунцевич, еще Аркадий Стругацкий и товарищ режиссер (как можно без них – тем более товарищи в курсе и под подпиской), нас сопровождали четверо ребят из киногруппы («песцы», старшим Мазур). Товарищ Кармалюк сначала выразил недоумение – это лишнее, взгляните в окно, сколько тут милиции и военных патрулей. На что Валя ответил: «А вы еще вспомните эрцгерцога в Сараево, тоже там полицаи стояли как столбы, и помогло? Тут я и посторонних прохожих вижу – а если кто-то из них окажется как Гаврила Принцип?»
Мы шли по брусчатке площади. Ярко светило солнце, журчал фонтан.
– Двое слева, тридцать метров, – вдруг сказал Валька, – внимание!
Двое парней шли к фонтану, нам наперерез. Слишком быстро, целеустремленно, и лицо у одного было напряжено. Одеты легко (то есть автомат не спрячешь), а для пистолета слишком далеко для уверенной работы. А вот гранату добросить могут вполне. Лючия рассказывала, как в Риме, прямо на площади перед Дворцом Правосудия, на них напал арабский террорист.
– Как начнется, ложитесь, – бросил Смоленцев мне и Лючии, – работаем лишь мы.
– Гоголев, твою мать! – заорал Кармалюк, обращаясь к милиционеру рядом. – Ты что, этих не видишь? Опять идут!
Старшина, отдававший нам честь, обернулся – и выхватил не ТТ, а свисток. Двое парней бросились к фонтану, а на них со всех сторон набегали милиционеры. Один успел взмахнуть рукой и кинул в воду букет алых цветов, кажется гвоздик, второго скрутили раньше. Руки за спину, и потащили куда-то прочь.
– Хулиганье! – сказал Кармалюк. – Раньше свой мусор к богоматери клали, мы уж устали убирать. Так теперь надумали в фонтан – а нашим казенное обмундирование мочить, туда залезая. Сволота рагульская!
Хорошо, мне не пришлось платье испачкать, падая в пыль. А не похожи эти ребята на хулиганов – да и где это видано, чтобы апаши бесчинствовали днем, перед домом власти, и где милиции едва ли не больше, чем прохожих? Зато мне вспомнилось (из прочитанного), что это место было традиционным для всяких протестных собраний, еще с 1848 года, и особенно среди молодежи. Смущали лишь красные цветы – я знала, что у бандеровцев этот символ совершенно не принят. Что ж, товарищ первый секретарь, придется вам ответить на некоторые вопросы.
Товарищ Федоров, первый секретарь Галицко-Волынской ССР, встал из-за стола, приветствуя нас. Хорошо знакомый мне по Киеву сорок четвертого, он тогда пост принимал у меня (не у предателя же Кириченко), когда мы там бандеровский мятеж давили. Поздоровался со мной, с Лючией, Юрой, Валькой (тоже знакомы с ним были по тому делу), я представила Стругацкого и товарища режиссера.
И пожалуйста, не надо официального «товарищ инструктор ЦК», можно просто по имени-отчеству. Тогда в Киеве я даже к старым и заслуженным партийным товарищам относилась без особого почтения – если они у себя под носом бандеровщину просмотрели, а то и видели что-то, но думали, так будет лучше. Но Алексея Федоровича, партизанского генерала, дважды Героя и автора известной и здесь книги про подпольный обком, я очень уважаю. И в измену таких людей поверить не могу никак – иначе же и впрямь впору СССР ще вмерла, тьфу!
– Так что, уважаемый Алексей Федорович, давайте опустим вводную часть беседы об успехах социалистического строительства и перейдем непосредственно к делу. К докладной записке за вашей подписью – хотелось бы услышать подробнее о текущей обстановке, что тут не так?
– Нет тут бандеровщины, – сказал Федоров. – Львов и окрестности еще до меня, после киевских событий чистили так, что лишь стружка летела. Тут все же центр, и партийная власть, и советская, и командование Прикарпатского ВО – порядок у себя под боком наводили жестоко. И Львов – это совсем не украинский город, тут и до войны украинцы в меньшинстве были, а бал правили поляки и немцы, еще еврейская община была многочисленной, даже армяне живут с незапамятных времен. Сейчас же русских большинство (а если украинцы, то восточные) – вот не сочтите за славословие, но с Победы мы тут заводов построили: механический, танкоремонтный, авиаремонтный, телеграфной аппаратуры, электроизмерительных приборов, автопогрузчиков, еще обувная фабрика, колбасно-консервная, ювелирная и конечно, Львовсельмаш. Все это, заметьте, уже в советское время – до нас тут были в лучшем случае кустарные мастерские. Еще автобусный завод в следующем году будет готов. И работать на всем этом едут наши, советские люди с Востока, кто бандеровщину на дух не переносит. Поначалу да, трудно было, и убивали наших по ночам, и дома жгли. Так приходилось отряды рабочей самообороны организовывать – благо многие воевали. Ну и помогало, повторю, что не могли здесь бандеровцы опереться не на украинцев. Поляки лесным «хероям» Волынскую бойню не простят никогда, а евреи – большой погром сорок первого года. Еврейское население здесь было вырезано на девяносто девять процентов – не самими немцами, а их холуями.
– Простите, Алексей Федорович, а откуда тогда сейчас взялась еврейская община?
– Так после со всей Галиции ехали, кто уцелел. Поскольку на селе евреям было просто не выжить. Так же и поляки. Немцы еще остались, хотя и в меньшем числе. Ну а армяне – они торгаши, издревле с евреями конкурировали, но и с бандерами вместе им никакого интереса нет сейчас. Сам я здесь с пятидесятого, и уже тогда открытые вылазки УПА в самом Львове и ближних окрестностях были большой редкостью. А теперь, вот честно скажу, выжгли мы здесь бандеровщину, нет тут ничего похожего на прежнюю «ночную власть». В деревнях пока еще всякое встречается, врать не буду. Но здесь, в городе, – никакого страха и почтения у населения перед бандерами нет. Конечно, остались ошметки, одиночки и мелкие группочки – но сидят тихо, как мыши под веником, когда по избе бродит кот. И уж тем более не может быть ничего похожего на Киев – во-первых, тут в воинских частях местные призывники не служат, а лишь народ со всего Союза, сейчас сибиряков много. Во-вторых, граница рядом, хоть и народная дружественная Польша, но все же – так что боеспособные войсковые части, причем не кадрированные, а полного штата, под рукой – в двадцать четыре часа можем три дивизии в город ввести, тут бы и пана Кука со всей его киевской оравой прихлопнули как муху. Ну, а в-третьих и главных, нет здесь во власти гнилья – все мы делу товарища Сталина верны. А в Киеве, если помните, все началось с того, что кому-то в «цари украинские» хотелось, кому-то в министры при них, тьфу, погань!
– В каждом уверены, Алексей Федорович? А если все же окажется кто-то засланным казачком?
– Знаете, товарищ Ольховская… простите, Анна Петровна, даже в моем партизанском соединении мы таких засланных от абвера неоднократно разоблачали. Паршивая овца в любом стаде может оказаться – но не под силу ей развернуться, если пастух бдит. И у нас тоже свои засланные есть – товарищ Зеленкин, глава управления ГБ, соврать не даст, – так что обстановку исправно освещают. С уверенностью могу сказать, сейчас нет во Львове сильной и вооруженной бандеровской организации. Мы бы о том обязательно знали. Проиграла УПА свою войну, и это уже всем известно – а мужики, они хоть и необразованные, но не дураки совсем.
– Тогда, простите, Алексей Федорович, на чем же основана ваша тревога? И кстати, не поясните ли – только что, по пути к вам, я наблюдала буквально под вашими окнами непонятный инцидент. Когда двое молодых людей пытались бросить в фонтан гвоздики, а милиция не позволила – причем из слов вашего порученца следовало, что это происходит не в первый раз?
И тут товарищ Федоров замешкался, на какую-то секунду. Не знал, что сказать, или просто слова подбирал?
– Седалищем чую – подойдет такое объяснение, – наконец ответил он, – и не смейтесь, Анна Петровна, уж поверьте опыту старого партизана, помнящего еще Гражданскую. Когда тихо все – а где-то что-то опасное происходит. Ну как партизаны и подполье организовывались в войну – начинали не с разгромленных немецких гарнизонов, а налаживали базы, связь, разведку. Как фундамент заложить – но без этого ничего не построить. Напряжение какое-то и слухи – а толком ничего не понять. Похоже, что из университета идет, ну это понятно, дело с финансированием и нацязыками, вы в курсе, конечно…
– В курсе, – отвечаю я, – но хотелось бы из первых уст услышать, как народ воспринял.
– Да ясно как! Здесь живут беднее, чем в Москве и Киеве, так что для студента стипендия – это большое подспорье. И раньше было напряженно, что те, кто на украиноязычных учатся, в два-три раза меньше получали – ну так перейди на нормальное обучение, и всего-то. А как афера вскрылась, что деньги из Москвы, из союзного бюджета, которые идут целевым назначением на поддержку русскоязычного образования в нацреспубликах, пустили не на то, и «украинцы» ближайший семестр точно, а следующий под вопросом, вообще ничего не получат, так можете представить, что началось. Однако не так много их среди общей массы, а большинство, которые по вечерам учатся, это рабочие с заводов и строек, целиком и полностью наши люди, и они бузой недовольны, слухи ведь ходят, что вообще закроют университет из-за тех, кому больше всех надо. Так что кто сунулся бы к ним агитировать – а были и такие, разговоры всякие вели, – просто побьют и сдадут куда надо. От преподавателей, как ни странно, хлопот больше – во все инстанции пишут, ссылаясь на всякие параграфы, мой секретариат уже замучился разбирать и отвечать. А нельзя иначе – жалобу о волоките и бюрократизме тотчас сочинят в Москву.
Поясню немного про языковую политику. На товарища Сталина очень большое впечатление произвело то, что он услышал про девяносто первый год. И к чести его, в другую крайность не ударился – но, согласно дополнениям к Конституции СССР от сорок пятого года, «русский язык является государственным, на котором ведется официально делопроизводство между союзными республиками, а также внутри РСФСР». Каждая из республик имеет свой госязык, для своих внутренних официальных документов, образования, печатных изданий – но не в ущерб общесоюзному языку. Все кодексы, нормативы и прочее выходят в Москве только на русском – республики, если захотят, могут перевести на свой, но лишь за собственный счет. Образование в союзных республиках среднее двуязычно, высшее – формально так же, но так как в языках местных народностей научно-технических терминов, как правило, нет (а у иных народов, как в Средней Азии, даже письменности своей не было – уже в советское время изобрели, причем с кириллицей, нашим алфавитом), то в подавляющем большинстве вузов Советского Союза обучение идет на русском. Тем более что опять же по закону выпускник, получивший диплом на своем языке, если захочет работать вне своей республики, то обязан будет экзамен по языку сдать (а то вдруг документацию прочесть не сможет). Оттого реально наличествуют «нерусские» университеты лишь во Львове, Черновцах, Тарту. Но и там, согласно закону, студентам должен быть предоставлен выбор, причем «местноязычным», желающим учиться на русском, идет доплата к стипендии из союзного бюджета. Есть и исключения – в Калининградском университете (напомню, что у нас немцев оттуда поголовно не высылали – кто советское гражданство принял, тот остался) такие специфические предметы, как немецкая философия, литература, лингвистика (включая древнегерманские языки), читаются на немецком – но поскольку Калининградская область не союзная республика, то никаких особых стипендий там нет. Впрочем, туда и без того со всего Союза «германисты» едут учиться, ну а из ГДР те, кто собирается и дальше с нами работать (связи между нашими странами самые тесные, во многих областях, и развиваются). Есть еще и Братиславский университет (здесь Словакия по итогам войны оказалась нашей союзной республикой), но о том разговор особый. Пока же – тут разобраться, что за дела.
– Не закроют университет, – говорю я, – затем нас и прислали, чтобы без крайних мер.
– Вот только прежде требования были чисто экономические, увеличить финансирование, и, конечно, «а мы конкретно не виноватые, за что нас без денег». А две недели назад какая-то зараза листовки разбросала в первый раз – ну сущая ахинея, там и про самостийну Советскую  Украину, и про «ленинские нормы», и про вороватую комбюрократию, не было тут ничего похожего раньше. Десять дней назад, это пятого числа, поймали одного – патруль бдительность проявил. Студентик, Михаил Якубсон, национальность ясна. И на допросе перестарались, забили насмерть. Виновные под арестом – а на площадь под мои окна стали красные цветы приносить, выходит, как протест против советской власти. Сначала к статуе богоматери клали, теперь вот в фонтан. А милиция препятствует как может – все ж нарушение порядка. Причем все задержанные в один голос говорят, что никакой организации нет, а цветы бросить они решили исключительно из солидарности. Ну, мы их всех на пятнадцать суток пакуем пока, до выяснения. А вот кто за всем этим стоит…
– Образец листовки можно?
Алексей Федорович открыл папку и брезгливо, двумя пальцами за уголок, извлек листок бумаги, протянул мне. Отпечатано на машинке, по-русски (впрочем, машинки с украинским шрифтом – это редкость). Содержание любопытно – никаких «бей москалей», а за «ленинские нормы» и против партбюрократии, и вообще, Ленин был за право наций на самоопределение и про засилье госаппарата ничего не писал. И как в свое время основанный Марксом Интернационал превратился в соглашательское социал-демократическое болото и потребовалось создать партию нового типа, так и теперь, ВКП(б) – так в тексте, хотя уже который год КПСС, но в разговоре и даже в бумагах иногда пишут по-прежнему – стала кликой воров с партбилетами, которые сами живут как баре, наплевав на народ. И потому предлагается, строго по ленинским нормам, сначала вспомнить о праве выхода из СССР, а после строить правильную советскую власть (народа, а не партии) в отдельно взятой Советской (Западной) Украине. И тому подобное. Это уже не бандеровцы, это больше на троцкизм похоже.
Понятно, отчего Алексей Федорович встревожился. Если это какие-то студентики решили поиграть в большевиков, беда невелика. Но он, не только герой, генерал и партизан, но и опытный уже аппаратчик, должен был подумать и о возможной провокации от своих. Чтобы скинуть с поста первого – тут комбинации возможны всякие. Прислать своих людей, разбросать листовки и исчезнуть – а после пойдет сигнал наверх, и вопрос из Москвы, а что это товарищ Федоров у себя под носом троцкистской организации не видит? Как это не нашли – значит, плохо искали, или не хотели искать. И какие последуют оргвыводы? Когда после Киева (там ведь не один Кириченко был) Москва даже к намекам на подобное относится очень резко и нервно.
А может быть и гораздо хуже. Если тут подспудно зреет что-то похожее на то, что там  было в Новочеркасске в шестьдесят втором. Хотя база для недовольства не столь велика – так что настолько жарко не полыхнет. Но все равно для советской власти (и персонально для товарища Федорова, а также и для меня, раз просмотрела) хорошего будет мало.
– Что ж, Алексей Федорович, я думаю, что нам будет необходимо по конкретике побеседовать с товарищем Зеленкиным. Только давайте сначала товарищей с киностудии отпустим – мы ведь все же фильм приехали снимать, так что рассчитываем на вашу помощь.
Стругацкий почти что свой, только не посвященный. Да и товарищ режиссер пусть свидетелем событий будет, чтоб в дальнейшем без демократических искажений. Скучную конкретику им знать не то что не надо, но пользы нет. Им пока нужно что – реквизит, что на месте достать или сделать, и, конечно, присмотреть, где снимать. И массовку – а вот тут я очень на студентов рассчитываю, благо что занятий еще нет, но в городе уже многие, это когда бедный студент от заработка отказался бы?
Через час сижу в кабинете ректора Львовского университета, товарища Ивана Никифоровича Куколя – вот любопытно, в иной истории он же был ректором? Над ректорским креслом, как положено, портрет товарища Сталина, на стене напротив висят какие-то бородатые персоны в пенсне и сюртуках. В книжном шкафу красные корешки полного собрания сочинений Маркса. Не наблюдаю никакой враждебной символики, вроде желто-синих лент и флажков – которые я видела в Киеве в сорок четвертом у Кириченко (первого секретаря!).
– Конечно, мы окажем вам любое содействие! Поскольку понимаем важность показать зрителю великую и славную историю Западной Руси. Которая и в те времена была светочем знаний, в отличие от замшелой и реакционной политики русского царизма.
– Нам нужно лишь некоторое число студентов для массовки, – отвечаю я, – хотя возможно, что и кто-то из преподавателей тоже сочтет для себя интересным. Поскольку люди на заводах заняты, а в университете до начала занятий еще целых две недели. Этого нам хватит, чтобы снять массовые сцены – ну, а в дальнейшем уже управимся сами. Вас же мы хотели бы просить организовать оповещение. Ну и, возможно, какие-то сцены мы будем снимать на территории университета.
– Конечно, можете всецело на меня рассчитывать! Но если не секрет, о чем будет фильм? Я слышал, что-то историческое – тогда, возможно, вам будет полезны квалифицированные консультации? У нас на историческом очень сильный профессорский состав, большие знатоки истории этого края.
Ну, может быть. Хотя наш жанр не совсем история, а скорее, историческая фантастика. Или «криптоистория», как называл ее Андрей Валентинов, харьковский писатель-фантаст, в этой реальности еще не успевший родиться. Прототипом был фильм потомков «Похищение чародея» (видела на компе – в целом понравился), Стругацкий с Князевым изменили лишь место и время действия. Представьте, в галицко-волынской истории нашелся похожий персонаж.
Юрий Михайлович Котермак, он же Донат, он же Георгий Дрогобыч из Руси. Астролог, врач, философ, библиофил и гуманист эпохи Возрождения, родился в городе Дрогобыче, в 1450 году. Преподавал в Краковском университете, был одним из учителей самого Коперника. Затем ректор Болонского университета, и снова профессор Краковского. Делал предсказания по заказу папы римского Сикста IV. В своей книге (издана в Риме, в 1483 году), кроме лженаучного (в угоду Церкви) прогноза, писал также о географии, астрономии, метеорологии и что населению христианских стран угрожают большие опасности из-за угнетения князьями и господами. А также, что человеческий ум когда-нибудь познает любые закономерности мира, и это вызвало неудовольствие папы, как раз в том году введшего строгую цензуру всех книг. О последних годах Юрия Дрогобыча известно мало – согласно летописи, он умер в Кракове в 1494 году. Но ведь известно, что в историю записывают то, что угодно господам и Церкви. Тем более что мы снимаем художественный фильм, должный послужить примером прежде всего для юношества.
Оттого и «крипто» – доподлинно неизвестно, но могло быть, ведь не все удостаивается попасть в летописи? Обстоятельства и даже сам факт смерти нашего героя – темные пятна. А вдруг и впрямь было, как в нашем сценарии – что Чародей бежит из Кракова, спасаясь от посланцев папы, едущих, чтобы схватить его и отправить на костер. Бежит в свой родной православный город, где католиков не слишком любят. Тогда папский легат подговаривает польских магнатов собрать армию и напасть на Дрогобыч – история Польши знает таких внутренних войн великое множество, а какой-нибудь пан Потоцкий вполне мог собрать личную (не королевскую) армию в десять-двадцать тысяч. Будут там и приключения с боевыми сценами, и про борьбу славянских народов с западными поработителями, и про любовь (две женщины на одно лицо, ну прямо Шекспир), и смешное (от столкновения эпох). Только отчего у товарища ректора недовольство на лице мелькнуло, когда он услышал слова о «борьбе против Запада»?
– Конечно, с идейной точки зрения так, может, и правильно. Но как ученый, вот не могу согласиться. Если так уж вышло в силу географических причин, названных товарищем Сталиным в его великом труде «Роль этносов в истории», что само выживание русского народа в бесплодных северных лесах потребовало строгого подчинения царской власти, а борьба с природой и нашествиями татар поглощала всю пассионарность, – то культура, наука и искусство на Русь полностью шла с Запада. Этот университет уже существовал, когда не было еще Петербурга – и реформы Петра, наставившие посконную лапотную Русь на путь прогресса, разве не подтверждение моих слов? И простите, марксизм откуда пришел – вот жили бы мы еще при очередном царе-батюшке, если бы товарищи Маркс и Энгельс не придумали свою теорию, гениально развитую товарищами Лениным и Сталиным? Так, может, не стоит так резко, все под одно грести – да, были отдельные случаи неоправданной жестокости, но с исторической точки зрения связь с Европой была для России и русских великим благом. Иначе Московия вполне могла бы скатиться на уровень Китая и быть колонизована, скажем, Швецией или Польшей в Смутное время. А это было бы прискорбно, поскольку русский народ заслуживает своего места в истории, хотя бы своей непревзойденной живучестью, как сорная трава пырей или крапива.
– Простите, Иван Никифорович, по-вашему, русский народ – это сорняк на поле истории? – удивилась я. – Да вы, товарищ Куколь, коммунист ли?
Знаю, что коммунист – беспартийному на таком посту невозможно никак. И по текущей линии партии коммунисты между собой могут обсуждать, спорить, неудобные вопросы задавать, это не просто дозволено, но даже поощряется больше, чем нерассуждающее повиновение. На мой взгляд, верно – лучше уж открыто говорить будут, чем, внешне славословя, внутри затаят. Однако категорически не рекомендуется делать это в присутствии беспартийных (а тем более на публике), как и выходить за некоторые пределы.
– Вы не так меня поняли, Анна Петровна, – товарищ Куколь едва руками не замахал, – я всего лишь хотел сказать о месте русского народа в братской семье народов СССР. Если Всемирный Советский Союз завтра станет реальностью – в сороковом Латвия, Литва, Эстония, Молдавия, в сорок четвертом – Монголия и Словакия, затем Маньчжурия, следующими, очевидно, будут Корея, Уйгурия, ну а лет через двадцать отчего бы даже и не Германия? И русский этнос хорошо сумел зажечь пожар мировой коммунистической революции – но сейчас в сферу влияния СССР попали нации гораздо более культурные, более развитые интеллектуально – и, наверное, этот факт нельзя игнорировать? Отрадно, что товарищ Сталин наконец отдал должное исторической традиции, и могли ли мы еще десять лет назад думать, что над Константинополем взовьется русский флаг и не будет больше Стамбула, а станет Царьград, и это при нашем отношении к монархии? Лично мне кажется не таким уж невероятным перенос столицы Советского Союза из Москвы в Киев – о чем ответственные товарищи здесь не раз говорили, как об одной из перспектив, какое это будет возвращение к историческим корням. И прочтите Маркса, где он пишет о роли народов в истории – и прямо делит нации на «исторические», наиболее передовые, к коим относит Германию, Францию, Англию, и «реакционные», в число которых, к сожалению, входит и Россия. Конечно, он имел в виду прежде всего реакционный русский царизм, «жандарма Европы» – но вы же не будете отрицать, что средний уровень культурного, интеллектуального, общественного развития русского этноса ниже, чем любого из европейских? Если в России исторически не было городов, а одни лишь деревни.
– Это как не было? – удивляюсь я. – По-вашему, Москва – это деревня? Еще викинги называли Русь Гардарикой – «страной городов». А Аркаим – или вы не согласны со словами товарища Сталина, что «мы не Запад и не Восток, мы Север, равно отличный от них обоих»?
– Как можно! – товарищ ректор даже возмущение попытался изобразить. – Ну, вы бы еще древний Китай вспомнили. Под понятием «город» я подразумеваю место, где живут горожане . То есть граждане, даже слово не просто созвучно, а прямой синоним, ну не бывает граждан в деревне! Люди с достоинством, подвластные лишь закону, а не произволу монарха и его чиновников – с совершенно иной психологией свободных и ответственных, когда твой успех и благосостояние зависит лишь от тебя, а не от милости свыше, что дало немыслимый прежде взлет торговли, промышленности и наук. В этом отношении седая древность вроде Аркаима не имеет значения – как и все, что было до «магдебургского права», когда «воздух города делает человека свободным» – помните эту фразу из учебника? По этому праву жили и Львов и Киев до перехода под руку Москвы – а на лапотной России-матушке городских обывателей тащили пороть на съезжую, совершенно так же, как крепостных крестьян, ну а какие права были у российского «третьего сословия», вы гоголевского «Ревизора» вспомните, эпизод с купцами и городничим. Так что на Руси не было городов – а были огромные деревни, населенные такими же крепостными мужиками. Или, если вам угодно, «слободы» ремесленные и торговые, при гарнизонах царского войска. Может, Новгород был исключением – пока его вольности не растоптала кровавая опричина.
– Простите, вы «Записки Сигизмунда Гербенштейна о Московском царстве» имеете в виду? – спрашиваю. – При том, что убедительно доказана их лживость и предвзятость? Как и мемуары другого проходимца, вот имя его напомните – который уверял, что неизвестно за какие заслуги и сразу по приезде в Москву сам Иван Грозный ввел его в ряды опричников, куда далеко не всем русским боярам и дворянам можно было попасть, а иноземцев и вовсе не брали; смачно он описывает зверства опричников, говоря, что сам в них участие принимал – только в наших сохранившихся архивах ничего нет про этого «героя», зато упомянут с этим именем и живший в то время некий «немчин, что кабак держал и в бега подался, чтоб подать не платить». Что до Новгорода, то опять же доказано, не было там такого количества богатых дворов, которые якобы подверглись разграблению – ну а «худые», то есть бедные люди, как записано в летописи, сами приняли в разграблении живейшее участие, а вовсе не были пострадавшей стороной, такое вот раскулачивание шестнадцатого века. И в своих бедах новгородская верхушка была виновата сама – не скрывая, что хочет отложиться от Московского царства и стать чем-то вроде вольной торговой республики. Интересно, как бы отнесся к подобному английский или французский король, если бы один из его богатых торговых городов захотел бы так же поиграть в независимость? Что до «защищенности» горожан – так когда в 1631 году Магдебург был взят армией Католической лиги, устроившей там жуткую резню, помогло жителям их «магдебургское право»? Которое, кстати, на территории Российской империи официально было отменено лишь в 1831 году, ну а в Киеве еще четырьмя годами позже? При всем уважении к вам, товарищ ректор, мне истина дороже – я в Ленинградском университете успела отучиться, еще перед войной, там нам историю давали хорошо.
Почти правда. Историю я слушала уже в Академии – поскольку ее знание тоже является идеологическим оружием. Но интересно мне, если сам ректор этого заведения так думает, что же студентам преподают? Про «диких московитов», принимая Гербенштейна за абсолютную истину? Ох, и были бы для тебя последствия, товарищ ректор, будь я сейчас в ипостаси «той самой, которая первого Украины в сорок четвертом под расстрел отправила», как говорили иные товарищи в провинции, доставая валидол. Партийный суд – это дело серьезное: за неправильные убеждения партбилет на стол, и слетел бы ты со своего поста в рядовую профессуру. Ну, а если конкретика откроется, то дело и куда надо передадут – если окажется, что был ты в курсе дела с листовками. Но я сейчас всего лишь администратор Ялтинской киностудии Шевченко Анна Петровна, помочь которой товарища ректора настоятельно попросили, референт Федорова при мне звонил.
– Дорогая Анна Петровна, я всего лишь считаю, что будет политически неправильным и даже вредным противопоставлять Европу и славянские народы, – ответил Куколь, – как при Александре Освободителе Россия открылась Европе и сделала большой шаг вперед в общественном развитии, так и теперь, раз СССР входит в Европу, то «мы должны взять лучшее из достижений мировой культуры», – так ведь сказал товарищ Сталин. Если вам угодно, я источник сейчас найду. Впрочем, по вопросам идеологии, буде на то ваша воля, вам интереснее с товарищем Линником пообщаться, это наш заведующий кафедрой марксизма-ленинизма, очень сознательный и идеологически подкованный товарищ, фронтовик, имеет награды. А также активную жизненную позицию – ведет среди студентов кружок «Юный марксист», где дополнительно, сверх учебного курса, объясняет наиболее сознательному студенчеству преимущества коммунистического учения. С моей же стороны, будьте уверены, можете рассчитывать на любую помощь.
Вывернулся, угорь. Но интересно, с чего это он перед приезжей так язык распустил? Конечно, гуманитарная интеллигенция всегда была несдержанна. И время, как я уже сказала, сейчас несколько другое, не тридцать седьмой год, когда ответственные товарищи все свои речи по бумажке читали, писаный текст, где надо утвердив, что там ничего недозволенного нет – так и кончилось большевистское ораторское искусство, что зажигало массы и поднимало в атаку полки. Но ощущение у меня, что сейчас ты пытался на события влиять, сдвинуть акцент в будущем фильме, вот не приняла это твоя душа. Что ж, твоих слов я не забуду – пусть и не доказательство для суда, но оперативный материал. Хотя если дойдет до партийного суда, мне и на слово вполне поверят.
И обязательно уточню, что Маркс о России и русском народе писал.

Париж. Представительство ООН.  
15 августа 1953 г.  
В кабинете двое мужчин представительного вида. И женщина лет сорока.
– Мадам Ферроль, я комиссар Ламбер, следователь Международного Уголовного суда при ООН. Это мой коллега, комиссар Клаусен. Мы пригласили вас, чтобы вы рассказали нам о случившемся 19 мая сего года в Сайгоне.
– Месье, я ведь уже написала все, что было в тот ужасный день! Разве вы не читали?
– Мадам, нас интересовали бы самые мелкие подробности, которые вы, возможно, опустили. Если вы читали детективные романы, хотя бы месье Сименона, то знаете, насколько эти детали важны для раскрытия преступления.
– Что ж, месье, я попробую вспомнить, хотя это очень для меня тяжело. Как какие-то мерзавцы едва не убили меня, вместе с детьми! И мой муж едва избежал гибели от рук этих коммунистических бандитов!
– Эти люди как-то идентифицировали себя именно как коммунистов?
– Нет, месье, но они посмели напасть на европейский квартал среди бела дня. В центре Сайгона, столицы Индокитая, где было полно нашей полиции и войск. А все во Вьетнаме знают, что именно красный Вьетконг – это наиболее дерзкие, опасные и многочисленные из местных азиатских банд.
– Мадам, именно этот факт нам и надлежит неопровержимо доказать – чтобы призвать к ответу не только напавших на вас, но и их покровителей. В тот день и час вашего мужа не было дома – это был его обычный распорядок?
– Гастон работает в управлении колонией, и государственные дела иногда заставляли его задерживаться, даже когда большинство из соседей уже приехали. Так случилось и в тот день. Я думаю, как мне повезло, что он припозднился.
– Вы пишете, что бандитов впустил в дом ваш повар, Жерар. Вы нанимали его сами? Имел ли он рекомендации?
– О да, месье, я поняла, о чем вы говорите! В Сайгоне иные нанимают прислугу из самых подозрительных личностей, подобранных буквально на улице – поскольку это выходит заметно дешевле, чем по рекомендации от приличных людей. Но мы взяли повара по рекомендательному письму от приятеля моего мужа, который уехал во Францию два года назад. И все это время у нас к Жерару не было никаких замечаний.
– Это было его имя? Что вы можете сказать о вашем поваре как о человеке? Была ли у него семья?
– Месье, откуда я могу знать, чем живет и что думает прислуга? У него было какое-то туземное имя, я дала ему французское, так было удобно мне и мужу. И у нас в Сайгоне совершенно не было принято, чтобы слуги жили с семьями – если только их вторая половина также не служит у того же хозяина. Возможно, у него был кто-то в его деревне. От нас же он видел лишь разумную строгость, в пределах допустимого. Даже за провинности мы ни разу не били его бамбуковой палкой, как иные из наших соседей своих слуг – а цивилизованно вычитали из жалованья. Он получал от нас помимо крыши еще и обед, имел привилегию забирать остатки с нашего стола – ну и, наверно, подворовывал по мелочи, как всякая туземная прислуга. Но в целом у него не было причины ненавидеть нас, неблагодарная свинья!
– Как выглядели бандиты, ворвавшиеся в ваш дом?
– Как обычные азиаты. Одеты как подобает прислуге. Один был высокого роста – вьетнамцы обычно мелкие, а этот был выше на целую голову. Но такое же азиатское лицо – возможно, китаец. И он командовал – а остальные послушно исполняли.
– Чем они были вооружены?
– Автоматами, не такими, как у наших жандармов и солдат. А у Жерара был огромный мясницкий нож из кухни! Он размахивал им и кровожадно смотрел на моих детей, Жана и Эмиля – наверное, представляя, как сейчас их зарежет!
– Посмотрите, пожалуйста, на эти фото. Какое оружие из изображенных было у бандитов?
– Вот это, месье, я запомнила хорошо. У двоих – рослого и еще одного. А у третьего вот это.
– Два русских ППС и американский М3. А больше вы у них ничего не заметили – пистолеты, гранаты, ножи?
– Нет, месье! Я никогда не забуду, как они направили стволы на меня и на детей – еще мгновение, и нас бы убили!
– Может, у них было что-то в карманах? Или спрятано под одеждой.
– Месье, у нас туземная прислуга никогда не имела одежду с карманами! Чтобы меньше воровали.
– Что было после?
– Я очень испугалась, месье. Но помнила, что туземцы, как дикие звери, пугаются хозяйского окрика и грозного взгляда. У меня не было никакого оружия – но я крикнула им: «Вон!» И повелительно указала на дверь. И господь услышал меня – инстинкт подчинения был крепко вбит в рассудок этих дикарей, они напугались и убежали.
– Но вы написали, что это произошло после того, как их главный отдал приказ?
– А какая разница, месье? Да, он что-то сказал повелительно на своем языке, и двое других тут же опустили автоматы. А он еще добавил, обращаясь ко мне, на очень плохом французском – чтобы мы сидели тут, не выходили, иначе нас убьют. И они ушли!
– Ничего не взяв из дома? У них были с собой мешки или иная тара для выноса награбленного?
– Нет, месье, ничего не пропало. Хотя после я обнаружила, что с кухни исчезли все продукты. Наверное, Жерар украл, сбежав с бандитами, неблагодарная тварь! Нет, я не видела у них никаких сумок или мешков.
– И больше они ничего вам не сказали? Все ваши соседи по кварталу были убиты, восемнадцать семей! А вас не тронули – обычно бандиты так поступают, когда хотят что-то передать. Если только…
– На что вы намекаете, месье? Подозреваете меня в связи с коммунистическими дикарями?
– Всего лишь пытаюсь понять, отчего вас пощадили. Вы и в самом деле верите, что окриком можно испугать закоренелых убийц?
– Я не знаю, месье! Я тогда даже господу не молилась – так что божественным вмешательством это не объяснить. Смешно, но в первый миг, увидев этих головорезов, я подумала, что они истоптали мой ковер. И не дали мне даже журнал открыть, с которым я только что уселась в кресло. Этот модный журнал мне дала на пару дней подруга и соседка, Аманда Бурже – которую убили, вместе с мужем! Так что позволила себе оставить его как память, это ведь не будет грехом? Тем более что наряды – это моя маленькая слабость. А выписывать в Индокитай почту из Европы обходится недешево.
– А что за журнал, можно полюбопытствовать?
– «Лючия», месье. Конечно, я, как истинная француженка, предпочитаю одеваться по французской моде – но все же иногда любопытно, что носят у соседей. Честно признаюсь, они хоть и коммунисты, но у них есть вкус и оригинальные идеи. Аманда, насколько мне было известно, выписывала себе журналы со всей Европы и из США – тратя на это уйму денег. У нее, я видела, было даже что-то из Москвы. Ну, а итальянцы все ж наиболее нам близки по культуре. Я никоим образом не сочувствую коммунистам – но, месье, какое отношение мода имеет к политике, это ведь не призывы всех в колхозы загнать и не военные секреты?

– Это были коммунисты, – сказал Ламбер, когда женщина ушла, – лично у меня никакого сомнения.
– Из чего вы это заключили, коллега? – спросил Клаусен. – О нет, не подвергаю сомнению ваш опыт эксперта по Индокитаю, но мне хотелось бы подробнее узнать.
– Во-первых, как даже свидетельница заметила, бандиты из Бин Ксуен и им подобных никогда не решились бы на такое, – ответил Ламбер, – они, конечно, висельники, но имеют свой кусок и предпочитают на большее не замахиваться, не злить главных игроков. Можно допустить, что их наняли для столь грязного дела, если бы не следующее. Во-вторых, организация и дисциплина, немыслимая для банды – вся акция длилась не более четверти часа, девятнадцать домов были атакованы одновременно, причем нападающие продумали и подготовили пути отхода и просчитали действия сил правопорядка – не только выставив заслоны с пулеметами, но и заминировав дорогу, это для банд совершенно не характерно, а для штурмовых групп Вьетконга, обученных по образу и подобию советского осназа, напротив, обычная тактика. В-третьих, очень хорошее вооружение, опять же по стандарту вьетконговских штурмгрупп – автоматическое оружие у всех, что подтверждается рапортами участников того боя с нашей стороны, когда прибывшая моторизованная рота жандармерии понесла потери до половины личного состава всего за две-три минуты боя, причем в числе погибших оказались четыре офицера из пяти, убитые снайперами. В-четвертых, не было грабежей и изнасилований – что совершенно невероятно для бандитов, без разницы, работали они по найму на кого-то или нет – причем они даже не готовились к выносу ценностей, как заметила свидетельница, не имея тары, в чем носить. Ну, и такая деталь, что у рядовых исполнителей, вооруженных автоматами, не было пистолетов и ножей – снова сходство больше с солдатами регулярной армии, подобно которой формируется Вьетконг, чем с бандами, у которых холодное оружие носят даже самые захудалые как знак статуса. А их командир, конечно, мог быть и китайцем – но также одним из русских инструкторов осназ из сибирских народностей России, достоверно известно, что такие у вьетконговцев есть, и они не только учат, но и сами командуют, причем в наиболее трудных акциях.
– Отчего тогда пощадили свидетельницу?
– У вас в Стокгольме не продаются модные журналы из Рима? – усмехнулся Ламбер. – А у меня супруга даже покупает их иногда. И каждый месяц на обложке «Лючии» одно и то же лицо, в разных нарядах и интерьере – сами догадаетесь, кто, или вам подсказать? При том что это лицо весьма почитаемо и среди русского осназа – не только как жена их прославленного героя, но и сама по себе, одна из тех, кто Гитлера ловил, а теперь еще и лично ходила на абордаж, прямо какой-то дьявол, а не женщина. Русские, да будет вам известно, относятся к изображениям своих знаменитостей подобно дикарям, верящим, что зло, нанесенное портрету, переходит и на оригинал. Если вы, приехав в СССР, плюнете на портрет Сталина, а тем более его порвете, вас ждут десять лет в сибирских лагерях без права переписки. А если вьетнамцами командовал русский, то вполне могу поверить, что ему не захотелось стрелять в собственную удачу – солдаты в любой армии часто бывают очень суеверны, а в спецвойсках особенно.
– Безоружная женщина против троих головорезов, – усомнился Клаусен, – дело одной минуты скрутить ее, отобрать портрет. И зарезать несчастную или пристрелить в упор.
– Одному богу известно, что произошло в глубинах потаенной русской души, – произнес Ламбер, – я служу в полиции уже двадцать шесть лет и видел множество личностей, и столпов общества, и его отбросов. И даже разных народов и рас: Париж – это такой город, а мне довелось и в Алжире побывать, и в том же Индокитае. Я могу прочесть логику поступка любого человека европейской расы. Но был у меня знакомый, русский князь, как он сам себя называл, – и его побуждения иногда были для меня просто непонятны. Так же как, впрочем, и у туземцев – из чего следует, что в критикуемой теории «славянская раса – это не европейская белая раса» что-то есть. Но пока что эти варвары с востока подмяли под себя две трети несчастной Европы – и вполне способны проглотить остальное, если их разозлить. Кстати, это и вас касается – не надейтесь, что у себя в Швеции отсидитесь. А потому вопрос – что мы будем докладывать по этому делу господину председателю суда? Если Советы стоят на своем и требуют прямых доказательств, а не косвенных измышлений. И кого конкретно назначат виновным при неблагоприятном исходе? Я в отставку пока не хочу!
– А если общественное мнение слегка подтолкнуть? – спросил Клаусен. – Тогда мы уже вынуждены будем задать неудобные вопросы. Кстати, если у убитой соседки были похожие журналы, отчего это не остановило преступников?
– Возможно, она просто не успела их показать, – заметил Ламбер, – если записано, что ее убили прямо в постели, рядом с мужем. И вы правы, коллега, короткое заявление для печати делу не повредит.

Париж, Представительство ООН,  
16 августа  
– Ламбер, вы идиот! Что вы натворили? Теперь «Лючию» сметают с прилавков толпой. «Лицо, пугающее отпетых убийц – все знают, что русские своей крови не прощают», «Красные вьетконговцы не посмели убить ту, кто ценит их кумира», «Святая нашего века», «Героиня, актриса, красавица, счастливая жена» – вы понимаете, какую рекламу вы сделали этой чертовой девке, поливающей грязью весь свободный мир?! Не говорю уже о том, что сотворят с вами владельцы парижской модной индустрии. И персонально месье Фаньер, ставший в Нью-Йорке очень влиятельной персоной. Американский представитель уже выказал свое крайнее неудовольствие – вы должны были у меня разрешение получить, прежде чем сообщать газетчикам такое!
Имею большое желание сообщить вам, что наша организация больше не нуждается в ваших услугах, и что свое заявление вы делали, будучи уже частным лицом. Но наверху решили иначе – готовьтесь лететь в Индокитай, в гости к коммунистическим повстанцам. И если вы оттуда не вернетесь – искренне сожалею.

Валентин Кунцевич.  
Львов, 16 августа  
Вполне понимаю Алексея Федоровича. Поскольку и у меня устойчивое ощущение, что тут шалят не бандеровцы, а свои . Но конкретно ты в этой истории погореть можешь абсолютно реально. Да еще и руки у тебя полусвязаны – пришибешь не того, под трибунал пойдешь.
Ну не было никогда у бандеровцев в пропаганде советской риторики. И уж в чем они «проклятых москалей» не обвиняли по отношению к «ридной неньке» Украине, но вот в искажении марксизма-ленинизма – это как бы Адольф евреев в забвении иудейской веры упрекал. Хотя встречался среди оуновцев и образованный народ (особенно в их СБ), кто труды классиков знал (тот же Кук, гори он вечно в аду или двадцать лет на Втором Арсенале – и еще неизвестно, что легче, хе-хе – так он на допросах тоже иногда Ленина цитировал, чтоб пожалели убогого), – но вот использовать это бандерам даже не идейная зашоренность не дозволяла, а страх, что свои же решат, ты и в самом деле усомнился в великоукраинской идее, и удавят. Зато обвинять «проклятый сталинский режим» в отступлении от ленинских идеалов было излюбленной темой у троцкистов – так же как для «болотных демократов» следующего века кричать о «коррупции» Путина и единороссов. И хотя сам пламенный Лейба Троцкий уже тринадцать лет как помер, дело его живет – есть и основанный им Четвертый Интернационал, не гнушающийся сочетать призывы к мировой революции с сотрудничеством с ЦРУ и СИС, «как Ленин от кайзера помощь принимал». При том что внутри СССР, буде на то желание, в троцкизме можно обвинить любого из старой партийной гвардии – с обвиняемым знаком был? Говорил что-то когда-то на партийных дискуссиях и даже в прессе? И что с того, что давно это было, «бывших врагов не бывает», 58-я статья тебе. Так что хватали не всех поголовно – а прежде всего тех, кто сам в политику заигрался, можно тогда папочку с материалами на тебя из архива достать и сдуть с нее пыль. Великим мастером интриги и борьбы за власть был товарищ Сталин – тут Макиавелли, всю жизнь проходивший у кого-то на побегушках, нервно курит в сторонке. И я вождя совершенно не осуждаю – поскольку сам на его месте вел бы себя таким же образом (хватило бы лишь не моральных, а иных талантов), ну зачем мне конкуренты на мое место во власти?
Итак, Якубсон Михаил Григорьевич, 1935 года рождения, был задержан в ночь на пятое августа возле дома четыре по улице Советских Партизан (не центр, заводская окраина). И не милицией, а бдительными гражданами, патруль уже на шум подошел. И еще народ повыглядывал на бесплатное развлечение – так что в толпе мог оказаться и напарник нашего агитатора, милиционеры всех присутствующих не переписали, так надо тех, чьи фамилии в протокол попали, срочно опросить, кого они видели еще, не было ли посторонних. Пока примем, что сообщники (или товарищи) Якубсона об его задержании вполне могли узнать немедленно.
На допрос он попал пятого августа в 17:15. Долговато – хотя пока милиция с кем надо связалась, приехали, забрали. Но все же надо уточнить – могли бы и пораньше. Следователь, капитан ГБ Перепетько И. М. (записано – уроженец Полтавы, в войну служил в СМЕРШ, имеет явные заслуги в борьбе с бандеровщиной), задавал обычные, предусмотренные протоколом вопросы. Якубсон отвечал возбуждено, прозвучало об «ошибках товарища Сталина», разговор пошел на повышенных тонах. И тут конвойный, сержант ГБ Горьковский И. А., с криком «ах ты, бандеровская сволочь!», ударил Якубсона в голову «дубинкой двойной» (как по-уставному называются нунчаки, ставшие в СССР весьма распространенным полицейским инвентарем). Черепно-мозговая, труп.
А что конвойный делал в кабинете во время допроса? В самое время войны с бандеровщиной понятно – народ в схронах сидел отпетый, вполне могли и на следака наброситься. Но в данном случае, хотя не видел я пока этого Перепетько, сильно подозреваю, что капитан, отвоевавший в СМЕРШ, и восемнадцатилетний студентик – это слишком разные категории даже в рукопашке. Умысел, или инерция мышления сработала? Горьковский под арестом, как положено – характеризуется положительно, в РККА с 1942 года, на оккупированной территории не был, ранен под Сталинградом в октябре 1942-го, после излечения из армии комиссован, с лета 1943-го служил в милиции Харькова, странно, что абсолютно никаких отметок, ни хороших, ни плохих, в 1950-м был направлен во Львов (как товарища Федорова сюда назначили, так он вытребовал массово себе кадры «в усиление»). Родители неизвестны – фамилия Горьковский не от города, который в мое время снова станет Нижним Новгородом, и не от писателя, «буревестника революции», а от трудкоммуны его имени (той самой, в которой Макаренко рулил), бывшим беспризорникам в ней подобные фамилии и давали, раз своя неизвестна. То есть личных счетов с бандеровцами у тебя нет – да и мужик тридцати трех лет, воевавший и с десятью годами в милиции (и какими – про послевоенный разгул преступности братья Вайнеры в романах нисколько не врут), должен себя в руках держать, а не срываться в истерику, как барышня-институтка. Если на голову контуженный, то как в милиции служил, такого должны были раньше отсеять, после первого же неадеквата. На допросе, что действовал по чьему-то наущению, отрицает категорически (даже «наигранно», как в особых отметках в протоколе). Ну, если что-то знаешь, придется тебя трясти по полной, ты уж прости, сам напросился.
Что еще странно. Как водится, все знавшие об инциденте – тотчас же попали под подписку о неразглашении. Но красные гвоздики у памятника Мицкевичу появились уже в ночь на шестое. Вместе с фотографией Якубсона с нарисованной черной лентой в углу – иначе бы милиция и не реагировала, мало ли кто решил свой восторг перед поэтом Мицкевичем выразить? И стали с тех пор хватать на площади молодежь с цветами – причем все задержанные в один голос говорят, что решили выразить свое соболезнование исключительно сами, без всякой просьбы и организации. Что, кстати, по психологии может быть и правдой, по крайней мере в отношении части – вот помню я такое явление будущих времен, как «флешмоб», но все равно информация должна была откуда-то пойти?
И агентура среди университетских (уши кровавой гебни) ничего не сообщает. Прежде не раз докладывала о бандеровских кознях – а тут «не знаем, не видели, пока не установили». Хотя это университет, традиции тайных студенческих братств не Пушкин придумал, в Европе это явление со средневековья существовало, иначе просто не выжить было студиозам на чужбине, в какой-нибудь Сорбонне или Болонье. Причем внутри братств могли существовать еще, для особо посвященных, а бывали и такие, члены которых входили в несколько прочих. Конечно, тут очень много было от игры и пустой романтики – но именно так и начинались всякие там «Молодые Италии», времена марксовой юности, год 1848-й. Теперь и тут «Молодая Украина» завелась, с ленинско-коммунистическим приветом?
У местных товарищей ума хватило у задержанных с цветами студентиков выяснять, кто им сказал, кто сагитировал – «что значит все говорили, ты конкретно укажи, кто, где, когда и в чьем присутствии?». Кто все правильно понимает, тот молодец, а кто упорствует, с теми уже иной разговор – нет, пока воздействие исключительно словесное, как киношный Глеб Жеглов на карманника Кирпича. Вот и фамилии – по мере накопления материала, график нарисуем, от кого информация распространилась, кто заводилы, а значит, больше должны знать. Ну, а вы посидите пока пятнадцать суток – после, если вам не повезет, переквалифицируем на более тяжкое. Такая вот тяжелая и неблагодарная работа сталинского сатрапа.
И шутки в сторону – это не диссиду в позднем СССР гонять. Война совсем недавно была, психология у людей соответствующая, и оружие на руках у людей еще осталось… Тем более что в этой реальности с личным оружием куда легче – если ты «наш», то трофейный парабеллум вполне могут тебе оставить, лишь номер записав. В деревне и винтовки дозволены, обычно мосинки или немецкие «маузеры-98» (лично я видел и арисаки, и манлихеры, и прочую экзотику, но к ней с патронами тяжело). Автоматы, гранаты и взрывчатка под запретом – но «Народную волю» помним, еще семьдесят лет назад, как они пироксилин делали, за десятилетие до того, как он даже на вооружение российской армии был принят. И бог знает, до чего тут дойдет – а вдруг найдется кто-то с шилом в заднице, кто на самого товарища Федорова решится покуситься?
И беспокойно мне, что Мария со мной – да еще после того, как сказала она мне, трое нас будет, месяцев через восемь. Это выходит где-то в марте, ну и куда бы тебе твой институт, даже если поступила бы, пришлось бы академку брать. А как родишь, там и посмотрим, станешь учиться, или будешь просто меня дома ждать, каждый день.

Лючия Смоленцева.  
16 августа  
А Львов, оказывается, на Одессу похож. Основан был сыном первого (и единственного) русского короля  Даниила Галицкого семь веков назад, и помнят эти улицы, мощенные камнем, и древних русичей, и польских шляхтичей, и немцев, а еще тут издревле евреи с армянами живут. Латинский католический собор и Успенский православный – в Старом Городе, рядом друг с другом. Еще тут есть костел и монастырь иезуитов, Бернандинский монастырь, доминиканский монастырь, ну еще, конечно, Ратуша и площадь Рынок, вот и весь центр, Старым Городом зовущийся, в поперечнике чуть больше пятисот шагов.
– Ленинград северной культурной столицей называют, – сказал Кармалюк, – ну а мы такая же столица западная. Университетский город, живший по Магдебургскому праву, когда Петербурга не было еще. Старейший университет в СССР!
А разве в Кенигсберге, что сейчас Калининград, университет не был еще раньше основан? Я там не была, а вот Юрию довелось, там в Пиллау база подводного спецназа БФ. Интересно бы и мне съездить – Анне завидую, она даже на Дальнем Востоке побывала со своим Адмиралом, ну а я хочу весь Советский Союз посмотреть! Потому на этой пешей прогулке по Львову стараюсь все увидеть и ничего не упустить – не только ради любопытства, но и рекогносцировка, как мой рыцарь говорит, всегда бывает полезна. Утром нас на машине возили, а сейчас под вечер время нашлось пройтись не спеша. Конечно, я не одна, а с мужем, еще двое ребят из киногруппы с нами, и порученец Федорова, который нас встречал, а теперь исполняет обязанности нашего гида. Костел действующий – зайти бы, глянуть? Хотя знаю, что в СССР все ж не приветствуется, когда коммунист и в церковь. Мне быть коммунисткой и католичкой дозволяется – при условии этого не афишировать. Да и поляки все-таки – собор у них называется костелом, и, наверное, в церковной службе отличия есть, так же как у французов?
– Товарищ Кармалюк, откуда вы так хорошо историю знаете, тем более церковную?
– Так положение обязывает-с, товарищ Смоленцева! А с церковью у нас сейчас уважение – так что не грех и вспомнить, что тут прежде было. Тем более что сейчас тут в большинстве учреждения светские – но историю не перепишешь.
На стене Ратуши висело ядро на цепи – а если кому-нибудь на голову упадет? Нет – оказывается, оно тут с 1672 года, в память об отбитой турецкой осаде. Львов за всю его историю много раз штурмом пытались брать – а он от одной страны к другой исключительно мирно переходил, по крайней мере до нашего двадцатого века. Думаю, что теперь он в Советском Союзе навек – кто ж посмеет на нас напасть? А насчет перестройки, так мы затем и работаем, чтобы ее не было никогда. Нет здесь никакой «украинской» нации. И как нас в Академии учат, нет и никакого «украинского» языка – а есть какое-то количество просторечных русских слов, разбавленных латынью, польским, венгерским. А что в Киеве произношение иное, чем в Москве – так и в Италии, в Риме и Милане (не говоря уже про Неаполь) говор тоже различен. И Даниил Галицкий, кто этими землями владел, себя русским правителем считал, а не «украинским». Ой!
– Что случилось? – тихо спрашивает меня Юрий, заметив мой испуг. После того как быстро по сторонам огляделся, убедившись, что опасности нет.
Улыбаюсь в ответ – ветерок подул, повеял прохладой. В жару приятно – но мне показалось, сейчас мое крепдешиновое платье превратит из миди в мини. Однако не в штанах же мне быть, не «в бою и походе», а с мужем на прогулке, «лучшее украшение для любого синьора – это красивая синьорина рядом». К тому же под юбку-солнце можно незаметно пистолетик прицепить – пантерочки мы, лишь на вид мягкие и пушистые, а кто себя врагом покажет, разорвем, и детей своих так воспитаем. Интересно, кем мои дети вырастут по культуре – русскими или итальянцами? Хочу, чтобы они взяли все лучшее от обоих народов. А может быть, в этой реальности к 1991 году Народная Италия уже войдет в СССР.
– Этот район Лычагов называется, – пояснил Кармалюк, – тут прежде интеллигенция жила. «Только во Львове», нашу песню знаменитую, тут написали.
А я и не заметила, как Старый Город мы миновали. Хотя отличия невелики, улицы такие же узкие, и дома похожи, только этажей меньше, и зелень чаще встречается. Вот улицу Ивана Федорова пересекли, на следующем перекрестке если свернуть на Подвальную, то будет Арсенал – в шестнадцатом веке построенный, был и собственно арсенал, и тюрьма, и военный склад – теперь тут военное учреждение, однако сам генерал Ватутин, командующий округом, вчера разрешение дал здесь снимать какие-то наши эпизоды, поскольку интерьеры подходящие. Но сейчас мы туда не пойдем, а дальше прямо, свернуть на улицу Советскую, и через Дарвина, Лысенко (приучил меня муж, перед тем как идти куда-то, обязательно карту увидеть и запомнить). Так, а это еще что такое? Поперек дороги шестеро стоят, все с красными повязками, и на нас смотрят недобро!
– Ах ты… – Кармалюк припустил вперед, к этой подозрительной компании. – Товарищи, сейчас все решим!
Мы не останавливаемся, лишь идем чуть медленнее. Ребята – Дед и Репей – оказываются у нас по бокам.
– Эти клоуны наши, – шепчет мне мой рыцарь, – ты контролируй тыл.
Клоуны – на нашем жаргоне, отвлекающие, массовка. Юра думает, что тут может появиться кто-то более опасный? Например, снайпер – хотя тут на узкой улице оптика не нужна, автоматчик будет опаснее. Или просто кто-то решил нас на прочность проверить и со стороны взглянуть? Быстро пробегаю взглядом по окнам – прижавшихся к стеклу лиц не вижу.
Ветер снова налетел, мое платье надул. Я зонтик в левую руку переложила, правой будто подол придерживаю – на самом же деле моя рука в прорезь по боковому шву как в карман всунута и уже на пистолете лежит – Анна рассказывала, она в сорок третьем на севере английских шпионов на этот трюк поймала. Что мой муж и двое офицеров русского осназа с боевым опытом сумеют справиться с шестью какими-то пентюхами, я не сомневаюсь – но подстраховка не помешает, при осложнении ситуации стрелять из-за их спин. «Штурмовик огневой поддержки», как называет мой рыцарь эту мою роль, многократно отработанную на тренировках с красящими шариками. Маша рассказывала, как на них с Валей в Москве в парке хотели напасть и она испугалась жутко, – а у меня сейчас лишь азарт, вот представляю, если до боя дойдет, из шести мишеней сколько я выбить смогу? Браунинг калибра 6,35 игрушкой выглядит – но из него с этой дистанции (метров пять) я навскидку в спичечную коробку попадаю. А пульки экспансивные, и вблизи даже более опасны, чем винтовочные.
Нет, Кармалюк старшему из той банды что-то сказал, и отошли все в сторону, нам освобождая путь. Мимо проходим, взгляды их ловлю – а смотрят-то больше на меня, чем на ребят! И шепот слышу:
– Вот вырядилась…
– Актриса. И московская.
– Живут же люди… Тьфу!
– И что с того, что московская? Попалась бы в парке одна, мы бы ей подол завязали!
А Кармалюк подбежал и спешит объяснить:
– Прощевайте, это комсомольцы наши, сознательные. Ходят, смотрят, чтобы порядок был. Вот только наряженных по-капиталистски очень не любят – и бывает, что наказывают по-свойски. Но это не со зла, а ради победы коммунизма!
Не скажу, что услышанное меня обидело – я хорошо усвоила, как меня Анна учила, «если ты, твои поступки и слова, твой внешний вид кому-то не нравятся – то это их проблемы » (ну если, конечно, речь идет не о тех, чье мнения для меня авторитетно – товарищей Сталина, Пономаренко, Анны и моего мужа). Но информация к размышлению – вот что-то тут не так, ну совершенно не по-советски. И отчего в столь «европейском» городе люди на улице одеты так убого? В Москве мужчины тоже нередко носят что-то в военном стиле – но именно подражая, уж я-то различу пошитое по фигуре, из более дорогой ткани и с «неуставными» деталями, а не потертые обноски и еще не в размер. А на женщин и смотреть печально – я, Анна, Мария, любая из наших девушек тут выглядела бы королевой, даже в своем повседневном, а не праздничном. И вряд ли дело в бедности – я уже знаю, что в СССР «тариф», то есть инженеры и рабочие при равной квалификации и должности получают одинаково, что в Москве, что в Одессе, а тут, Федоров нам сказал, есть несколько больших заводов. И должны быть те, у кого заработок высокий – интеллигенция, начальство, их семьи. Интересно, в газетных киосках тут можно ли найти нашу «Комсомолочку»? Анна говорила, что ее даже в Харбин завозили (ленинградский «Силуэт» начал выходить уже после того, как моя подруга к своему Адмиралу ездила на Дальний Восток). Вроде мелочи – но когда-то на севере из похожего вышло вполне реальное дело «немецкой шпионки Веры Пирожковой».
Пора возвращаться, а то уже вечереет. И дует здесь на просторе, у меня зонтик вывернуло и платье треплет.
А завтра уже начнем снимать кино – мы же «Ялтинская киностудия».

Эпизоды из будущего фильма  
Поляна в лесу. Двое. Один одет в стиле пятнадцатого века. Долгополый кафтан-жупан на шинель похож, только сабля на боку в современные реалии не вписывается. Второй – в джинсах и ватнике, как горожанин, выбравшийся на природу. Возятся с какой-то аппаратурой.
– Ну, попали! Судя по настройкам, в год 1942-й. Вернемся, я всю группу подготовки разнесу.
– Слушай, как это вышло?
– Так хрононавигация наука неточная. Малейшая ошибка в расчетах, и привет. И слухи ходят о бурях в хроноэфире.
– И что теперь?
– Так, если посчитать… Плюсы, раз мы попали промежуточной станцией сюда, вместо планового 2012-го, то можем теоретически перебросить дальше, на коротком плече, гораздо больший груз. Не одного тебя, а даже четверых. Минус, что здесь и сейчас, сколько я помню, идет война – и если нас засекут, то все. Ты ведь знаешь, после включения и настройки аппаратуру двигать с места уже нельзя – канал оборвем.
– То есть нужна база. Желательно, хорошо защищенная. Совсем хорошо, если с помощниками и охраной.
– Найдется. Знаешь правило «наших бьют – помоги»?
– Боеприпасов хватит? Их в обрез брали, для работы уже там.
– Как-нибудь управимся, не впервой. А проблемы будем решать по мере поступления.

Партизанская землянка. Те же двое «хрононавтов». И четверо партизан.
– За то, что вы нас выручили, спасибо, – говорит командир отряда. – Роту карателей – как корова языком. Но все ж, кто вы такие? На наших, из Москвы, не похожи. Инглиш?
– Словам не поверите, а потому я вам кое-что покажу, – отвечает тот, кто в джинсах, – смотрите.
Делает что-то с приборами. И прямо в землянке, на стене открывается окно в другой мир. Старинный, средневековый город, узкие улочки, народ соответствующего вида.
– Это еще что за кино?
– Это не кино. А машина времени и пространства. Там год 1494-й. Туда можно сейчас шагнуть и войти. Туда нам и надо – ну, а сами мы пришли очень издалека. Москва, но год 2418-й.
– А вот мы сейчас и проверим, – решительно говорит командир отряда. – Петруха, за мной, свидетелем будешь!
И оба шагают в «окно».

Средневековая улица. Днем, у всех на глазах, прямо из воздуха возникают двое, странного вида. Но с красными звездами (дьявольскими пентограммами!) на шапках. Оглядываются по сторонам.
Священник, оказавшийся рядом, подняв крест, кричит: «Демоны! Сгинь!» Тут же подбегает патруль городской стражи с алебардами наперевес. Сбегается толпа, вооруженная кто чем.
– Назад давай! – командир Петрухе. – Черт, а где дыра?
Дыра рядом, но невидима. Шаг туда, сюда – не найти.
– Именем Господа нашего, изыди! – орет священник.
– Живьем брать демонов! – кричит начальник стражи.
И начинается бег наперегонки. По улицам, дворам, даже крышам. Под азартные крики – лови нечисть!
Из окна верхнего этажа женщина выплескивает ночной горшок. Попадает по стражнику, первому в погоне. Командир партизан кричит: «Гражданочка, спасибо!» Женщина (поняв, что происходит) орет: «Держите, ловите!» И роняет горшок, попадающий точно по каске другому стражнику.
По улице бежит черный кот, совершенно не замечая суеты. Партизаны пробегают мимо – кот, возмущенно мяукнув вслед, садится посреди дороги и начинает вылизываться. Погоня тормозит: «Демон, демон, сгинь!» Вперед проталкивается священник с крестом наперевес, кричит коту: «Изыди!» Стражник командует: «Несите сеть, живьем брать нечистого!» Тут из соседней двери выглядывает девушка: «Эй, служивые, вы что, это мой кот!» Забирает на руки зверька, уходит. Погоня бежит дальше.

Снова землянка. Комиссар отряда кричит «хрононавтам»:
– Да вытаскивайте вы наших скорее!
– Так не успеваем – бегают быстро!
Тут через «окно» суется бородатая рожа, крестится, орет «Нечистая!» и пропадает. Зато внутрь влетает бердыш и попадает куда-то в аппаратуру – искры, дым!
– Канал на аварийной, через минуту сдохнет! – кричит «джинсовый».
– Ах ты! – второй хрононавт вскакивает, высовывается через окно по пояс, машет рукой: – Сюда давайте!
И его как кеглю сносят влетевшие в землянку командир с Петрухой. Заодно опрокидывают стол, на полу куча мала из тел и вещей. И на прощание влетает стрела и пришпиливает шапку комиссара к доске.
– Отключай!
Окно гаснет. Петруха спрашивает:
– Это как? Они ведь там покойники уже давно.
Комиссар показывает ему пробитую шапку.
– А ты видел, как покойнички стреляют?
И обращается к хрононавтам:
– А если бы их поймали, что тогда?
– Да головы бы отрубили, как колдунам, согласно «Уложению о наказаниях» Польского королевства. Или на костре бы сожгли, это если бы Церковь подключилась. Или осиновый кол в сердце, и закопали бы.
– Они там что, хуже фашистов?
– Так ведь 1494 год – жизнь другая совсем.
Командир достает бутылку самогона, наливает стакан, залпом выпивает без закуски. И говорит:
– Ладно, товарищи, убедили. Раз вам туда надо. Чем мы можем помочь?

Лючия Смоленцева  
«Землянка» не была землянкой, как там с камерой развернуться и освещение обеспечить? Сделали декорацию в подвале Арсенала. Хотя в этом эпизоде я не участвовала, но из интереса сочла нужным присутствовать и смотреть. «Окно» было сделано из холста, а изображение на нем каким-то методом комбинированной съемки. «Средневековый город» и погоню снимали, конечно, отдельно, в совсем другой день – просмотрев монтаж, режиссер остался недоволен и сказал, что если будет возможность, переснимет после, в каком-нибудь кремле, «вроде в Ростове или в Горьком натура есть похожая». Но пока пришлось довольствоваться тем, что есть.
Нашли место, которое могло бы внешне сойти за что-то старинное. Задекорировали и сняли – эпизод в пять минут экранного времени за полный съемочный день. Массовкой в этот раз были не солдаты (в сцене боя в лесу изображавшие и немцев, и партизан – ну а многочисленные немецкие трупы, живописно разбросанные по поляне, на самом деле просто куклами были), а нанятые здесь студенты. При съемке эпизода они часто смотрели прямо в камеру, что злило режиссера. Хотя бывало, что сами собой возникали удачные моменты. Так, уроненного горшка на голову стражника не было в сценарии. Как и кота, выскочившего на место съемок неведомо откуда. Но режиссер, найдя их удачными, велел включить в фильм.
Читала, что он и там, в иной истории, отличался своими импровизациями на съемочной площадке. Потому на бедного кота было потрачено несколько дублей. Он просто дорогу перебежал перед погоней – а в перерыве вдруг сел и стал умываться, режиссер увидел и приказал: снимай скорее! И смонтировали после так, будто кот перед стражниками сел, а камера то на него, то на людей, как иллюзия одновременности.
А я смотрела и скучала. Поскольку моей роли здесь не было.
В перерыве ко мне подошла одна из девушек, местная (та, что ловила кота). Смущаясь, спросила, не я ли та самая Лючия, кто снималась в «Иване-тюльпане» и в «Высоте». Услышав мой ответ, смутилась еще больше. Затем спросила:
– А что, в Москве все такие красивые? И одеваются так же?
Красивые – это вопрос. Если тебя причесать, приодеть, сделать макияж, еще кое-какие мелочи – то выглядеть будешь вполне и по московским меркам. Уж если Ли Юншен привез из Китая сестричек, которые в буквальном средневековье жили, а у нас теперь даже на подиум выходят. Хотя Ганна (так моя собеседница назвалась) полновата немного для наших мерок, но обязательные занятия физкультурой быстро сделают ее фигуру, может, и не такой, как у меня или Анны (с телосложением ничего не поделать), но статной, в пропорции. И платья у нас в коллекции есть и на такой тип – пусть не мое любимое «тонкая талия, широкая юбка», а «трапеция» от плеча или прямого покроя с широким от колена. Что ж ты за собой настолько не следишь? Конечно, на студенческую стипендию не пошикуешь – но зачем же ходить в совсем не модном, истрепанном и чиненном много раз?
– У нас жизнь совсем другая. Еще батя мой маме говорил – чем тебе новый платок, лучше что-то в хозяйство полезное прикупим. И Игоречек мой тоже говорил: Ганнуся, чем в кино сходить, давай я лучше на учебу себе отложу. Все на юридический хотел поступить, а денег не хватало, даже с льготой. Ну и правильно: мужчина-добытчик и крепкое хозяйство – это главное. А мне красоваться зачем – для мужа я и так хороша, а посторонних привлекать видом – это грех.
Глупая ты. А я убеждена, что «лучшее украшение для любого синьора – это красивая и нарядная синьорина рядом». Вот как это по-русски сказать? И мой муж, мой рыцарь, с этим полностью согласен! А вздумай я с ним выйти так бедно одетой, он бы еще и подумал, что я на него обижена, или разлюбила.
– А кто у вас муж? Ой! Так вы та самая Смоленцева, что с итальянскими пиратами воевала? И ваш муж – тот самый Герой, и вы с ним вместе…
– Здесь он, – улыбаюсь я. Тайну не разглашая – поскольку личность Юрия Смоленцева в СССР уже широко известна, а бороду отращивать, чтобы внешность изменить, долго, то, не мудрствуя, решили вписать его в штат «киногруппы» под своей фамилией, главным военным консультантом. Армия (вернее, флот) – это ведь не госбезопасность, лишь наша принадлежность к «инквизиции» – это истинный секрет.
– Только я тогда своего Игоречка в Москву отпускать боюсь. Если там много таких, как вы. И он там про меня забудет. Он у меня тоже человек служивый. Только вот…
Она поколебалась чуть, а затем выпалила:
– Только арестовали его, не знаю за что. Но могу ручаться, он никогда ничего против советской власти не имел и, тем более, с уголовными не якшался. Товарищ Смоленцева, я слышала, вас сам Федоров принимает. Может, узнаете, за что моего Игорька – это, наверное, какая-то ошибка.
Ее Игорек – это не Горьковский ли, который Якубсона убил? Только не спугнуть – эх, Анну бы на мое место, но ее даже рядом нет на площадке, дела у нее какие-то в местном ЦК.
– Ну что ж, Ганна, я тебе помогу, как женщина женщине. Но только мне надо знать, за что его арестовали?
Что тебе прямо никто ничего не говорил, верю, а что ты ничего не замечала и ни о чем не догадывалась – нет. Влюбленные женщины очень наблюдательны и чутки.
– Да не знаю я! Одно лишь помню – он как раз накануне с Сергеем Степановичем встречался и был после какой-то не в себе. Но когда я после у Сергея Степановича спросила, он на меня даже накричал и прогнал.
Интересно. А кто такой Сергей Степанович?
– А он в университете кафедрой заведует. А еще нашим ребятам рассказывает, каким должен быть коммунизм. Я пару раз всего на тех собраниях была, не поняла ничего, необразованная я. Но точно помню, они там труды Ленина разбирали.
– А мне можно его послушать?
– Ой, не знаю. Сергей Степанович не каждого допускает – лишь по рекомендации кого-то из тех, кто уже… Говорит, что учение Ленина – Сталина слишком сложно для неподготовленного человека. За меня Игоречек ручался – ну а я вот не знаю, послушает ли он меня? Так вы про Игоречка узнаете?
– Что ж, сделаю что смогу. Только и от меня тебе совет. Ты про наш разговор лучше никому не говори. А Сергею Степановичу особенно. Так лучше будет.
– Ой, а отчего?
– Ну ты сама подумай. Если Сергей Степанович отчего-то не хотел, чтобы ты про Игоря своего узнавала, значит, он на тебя и обидеться может. А это надо тебе?

Париж.  
19 августа 1953 г.  
В дешевом кафе на окраине за столиком сидели двое.
– Товарищ Мануэль, мне ужасно неудобно, но я прошу вашей помощи, – говорил низкорослый молодой азиат, – поскольку без денег я вылететь не могу, и мои товарищи тоже. У меня отняли все и избили так, что я еле до квартиры дополз. Били ногами, дубинками и кастетами, целый десяток здоровенных громил!
И азиат потрогал здоровенный синяк на физиономии, под левым глазом.
– С вашей стороны было опрометчиво идти одному вечером в таком районе, имея в кармане крупную сумму в долларах, – ответил его собеседник с едва заметным американским акцентом, – и странно тогда, что вы вообще ходите, после того как вас били вдесятером и тяжелыми предметами. В полицию заявили?
– А что бы ответили в полиции?! – воскликнул азиат. – «Вас что, уже убили? Тогда предъявите ваш труп, чтобы мы возбудили дело». Наверное, сейчас по полицейской статистике в Париже и во всей Франции резко сократилось число уличных грабежей – все банды поняли, зачем трогать мирных обывателей, если есть выходцы из Индокитая, чьи заявления в полицию даже рассматриваться не будут. Когда уже депутаты призывают с трибун: «А ну, поджарим вьетнамца!» Мы не вьетнамцы – но для толпы разницы нет, бей всех черных и узкоглазых. Даже у нас в Сорбонне теперь случается, нас оскорбляют и унижают – но хотя бы пока не бьют. Даже те, кто знает, что мы не вьетнамцы! И не имеем отношения к тому, что случилось в Сайгоне.
– Сколько? – оборвал его американец, которому разговор начал надоедать. – А вообще, это должны быть ваши проблемы. Мне что, еще и охрану для вас нанять, пока вы из Франции не улетите?
– Ну, хотя бы на такси добавить, – ответил азиат, – а то уже темнеет.
– Черт с вами, держите. Но если и это потеряете, будут точно лишь ваши проблемы. А мы найдем другого, более осторожного. Зачем нам тот, кто даже свою безопасность не может обеспечить?
– Наш народ вас не забудет, товарищ Мануэль, – сказал азиат, – уже скоро… Мы не вьетнамцы – это лишь французы ради административного удобства объединили три государства в свою колонию Индокитай. А прежде мы и они никогда не подчинялись одной короне. И если вьетнамцы тяготели к Китаю и многое от него переняли, то мы во всем ближе к Индии. Мы построили храмы Ангкора, когда во Вьетнаме еще бегали по лесу голые дикари. Но вьетнамцы столетиями пытались нас поработить и присоединить к себе. И когда Франция обратила на нас свой взор, наш народ добровольно ей покорился, без эксцессов, – а вьетнамцы встретили европейскую культуру пулями и клинками, оказав жестокое сопротивление европейской цивилизации.
– Будущее покажет, – ответил американец, – мы даем вам шанс, так не упустите. Если хотите, чтобы после вас чтили как победителя, а не вспоминали как последнего неудачника. Хотя неудачников даже не вспоминают. Но торопитесь, пока у вас на родине не началось. Король Сианук уверяет, что за него готовы подняться сотни тысяч – и все ждут, что ответит Париж. Заманивать в свои ряды тех, кто вступает в борьбу, намного проще и дешевле, чем переманивать тех, кто уже принес присягу другому претенденту. У вас есть идея и сподвижники – и если там вам удастся хорошо разжечь, у вас будут и деньги, и средства для пропаганды, и оружие в любом количестве. Но если хотите, чтобы мы от вас не отвернулись, постарайтесь не проиграть – неудачникам никто не дает кредита.
Азиат согласно кивнул. Представив открывшееся будущее – не долгий и упорный путь наверх, от мелкого функционера партии в вожди, а мгновенный взлет в лидеры собственной партии, имеющей мощную поддержку от величайшей державы мира. Однако же американец прав, дома может начаться в любой момент, так что лучше не экономить на билетах и лететь, а не добираться поездом до Марселя и дальше на пароход. Оставался лишь последний вопрос. По тому, как вел себя «товарищ Мануэль» в самом начале их знакомства, еще можно было поверить в интеллектуала, сочувствующего коммунистам. Но гарантировать поставки оружия, «включая танки и артиллерию», с американских военных складов в Таиланде мог лишь тот, у кого за спиной правительство США. И за океаном сейчас свирепствует комиссия по расследованию антиамериканской деятельности – ставить под удар свою карьеру не стал бы ни один сочувствующий интеллектуал, даже оказавшийся случайно на высоком посту.
– Отчего вы нам помогаете? Просто любопытно.
Конечно, правдиво не ответит. Но то, что скажет – тоже информация. Что захочет скрыть и как обосновать.
– Моя страна всегда считала своим долгом защищать мировую демократию, – произнес американец, – даже самые слабые ее ростки. У нас единственных из великих держав никогда не было колоний, и мы не испытываем никакой любви к королям. «Все люди на земле созданы равными» – для нас это не пустые слова, а первая строка нашей Конституции.
Что ж, ответ ясен и так. Что там писал Маркс, или кто-то другой, про капитал, почуявший прибыль? Не секрет, что США всеми правдами и неправдами пытается влезть в колонии европейских держав, потеснив, а то и вышвырнув прежних хозяев. И выгода своих дельцов для тех, кто сидит в Вашингтоне, даже больше, чем классовая капиталистическая солидарность. Покупаете нас, решив из Камбоджи, а возможно, и из всего Индокитая свою «банановую республику» сделать? Что ж, вы забыли, что «услуга оказанная – не стоит ничего».
– Последний вопрос, месье, – сказал американец, – ваш оперативный псевдоним, под которым вас будут знать в Бангкоке наши люди. Согласитесь, что нашу связь лучше не афишировать, чтоб не нанести вред истинно коммунистической идее.
– Девизом нашей марксистской группы было «политика возможного», – ответил азиат, – по-французски – «политик потенциале». Пусть будет – Пол Пот.
– Окей, – сказал американец, – тогда всего хорошего.
Такси удалось поймать быстро – едва Салот Сар, выйдя на улицу, взмахнул рукой, как рядом остановилась машина.
– В Шестой округ, быстрее!
В общежитии товарищи ждут – можно было кого-то с собой взять, но американец настоял, чтобы наедине. А то Париж за последнее время стал и в самом деле не слишком безопасным городом.
Он по-прежнему блистал, особенно в центральных округах – пытаясь сохранить за собой славу культурной столицы Европы. «Стук немецких сапог по бульварам Монмартра» был забыт, как кошмарный сон, оставив лишь завершение, славную страницу освобождения героическими союзниками. Хотя, наверное, профессора истории в будущем станут спорить, как сегодня газетчики, имел ли генерал фон Колвиц приказ лично от фюрера в последний час взорвать Париж, не оставив от города камня на камне? Но ярко горели огни театров, кинематографов, ресторанов, модных магазинов – если у тебя есть деньги, то нет проблемы найти себе любое удовольствие, какое захочешь, дело лишь в цене. Несмотря на грозовые тучи над Францией, и даже им вопреки – если дела в торговле, промышленности и финансах не блестящи и к тебе завтра может прийти бедность, если твоего отца, мужа, брата, сына завтра убьют во Вьетнаме, и даже если завтра начнется атомная война (и что во Франции будет первой целью для русских Бомб – ну конечно же Париж), то жить стоит так, чтобы завтра было о чем вспомнить.
– Эй, а куда мы едем? Я же сказал, в Шестой округ!
– Не проедем по проспекту Итали, – ответил шофер, молодой человек в низко надвинутой кепке, – там час назад опять правые с левыми сцепились, полицией все перекрыто. Чуть по кругу – зато спокойнее.
«Не будет во Франции революции, – подумал Салот Сар, – лишь бурлит и пенится, как брага. Социал-демократия Маркса обуржуазилась, и ее знамя подхватили коммунисты. Но теперь и они так же разложились, вместо борьбы думая о благосостоянии – и пришло время нам принять эстафету. Есть единомышленники и деньги – будет пропаганда. Есть пропаганда – будут массы. Есть массы – будет партия. Есть массы и оружие (если американцы не обманут) – будет армия. С массами, партией и армией – мы легко возьмем страну. А после начнем покорение мира – идеями, а тех, кто не станет слушать, и силой».
Ленин говорил, что сила партии в вере масс. В то же время русские (как и прочие европейцы) считают, что сила в знании. Но если вождь знает истинный путь, то неважно, понимают ли смысл те, кто идет следом. Напротив, попытка понять может родить сомнения – путь к смуте и измене. Потому, когда мы победим, все носители иного знания (живые или бумажные) должны быть уничтожены. Лишь вождю дозволено мыслить, прочие же должны подчиняться не рассуждая – глупцы считают это нашей слабостью, когда в этом наша подлинная сила. Путь к подлинному народному счастью – ведь как может быть несчастлив тот, кто не желает того, чего у него нет?
– Эй, а куда ты меня завез?
Какие-то трущобы, Тринадцатый или Четырнадцатый округ. Район, где выходцу из Индокитая опасно появляться даже днем. Хотя и не убьют… возможно! После майских попыток погромов, когда банды маргиналов, пользуясь случаем, били и грабили даже истинных парижан и в Париж едва только войска не вводили – теперь же, по слухам, между полицией и «патриотами» согласие заключено, чтобы без убийств и тяжких увечий, если хотите, чтобы власти с пониманием относились к вашим патриотическим чувствам. Вот автомобиль в переулок свернул и остановился. И тут же появляется банда, крайне уголовного вида, настоящие парижские апаши!
– Вьетконговец, а на такси, – мерзко ухмыльнулся шофер, – значит, богатый. Или прячет что-то.
– Я не вьетнамец, я из Камбоджи!
– Чего верещишь, покажи карманы! О, да ты богач – у кого из честных французов украл эти деньги? На, получи! Еще, еще!
А затем вся банда погрузилась в то же самое такси и уехала. Зато сбежалась толпа. Что тут случилось? Да узкоглазого поймали. Не надо меня бить, мне и так уже досталось, и грабить нечего, отобрали все! Ну, а найти здесь постового полицейского и обратиться к нему с жалобой – будь Салот Сар парижанином, могло бы помочь, а выходцу из Индокитая сейчас – да не смешите!
Полиция позже сочтет хулиганской выходкой – не избиение какого-то азиата (пусть даже студента Сорбонны), а угнанный автомобиль, найденный после у кладбища Жантийи. Виновных не найдут – да и не будут особенно стараться, по делу, не принесшему большого ущерба. Деньги исчезнут без следа – ну, если не считать цифру в строке «непредвиденные доходы» в отчете, заполненном в далекой Москве.
На следующий день вся компания Салот Сара в аэропорту Орли погрузится в «констеллейшин» рейс компании «Америка Эрлайнс» из Лондона в Сингапур, с промежуточными посадками, среди прочих, в Париже и Бангкоке. Ибо деньги, полученные от американца в первый раз, никто не отнимал – просто на общем совете было решено, учитывая криминогенную обстановку в Париже и явную заинтересованность «товарища Мануэля» в их миссии, попробовать получить еще. Так что на билеты и текущие расходы хватило.
А кто тогда поставил своему товарищу такой роскошный бланш на физиономии? Товарищ Иенг Сари – ведь чего не сделаешь ради высоких партийных интересов.
Еще одним следствием инцидента была отныне лютая ненависть Пол Пота к французам, на том же уровне, что покойного фюрера германской нации к евреям. На всю оставшуюся жизнь.

Разговор в советском посольстве в Париже,  
тот же вечер  
– Товарищу Жакобу объявить о неполном служебном. Как допустили, что Доктор со всей бандой улетел из Парижа?
– Так мы же предлагали еще весной решить проблему раз и навсегда. Что тут на майские творилось, еще одним или хоть десятком трупов каких-то индокитайцев никто бы не озаботился. Сами же нам запретили.
– Сверху виднее. Могу предположить, что вспомнили, что говорит марксизм о роли личности в истории – не этот человек, так другой. Но это с тебя и Жакоба вины не снимает – чьи информаторы докладывали о финансовом положении Доктора и его группы?
– Ошиблись, накажем. Напомню, что и неделю назад операция по изъятию денег была нами полностью подготовлена – однако информация, что кто-то нас опередил, казалась достоверной. Выходцу из Индокитая сейчас в Париже ну очень небезопасно – полиция по отношению к ним фиксирует лишь сам факт совершения преступления и ничего не предпринимает. Если только прямо перед полицейским участком не бить.
– Так откуда у Доктора взялись деньги, помимо американцев? Или кто-то в здешней компартии ведет двойную игру?
– Нет, это мы уже проверили. Пока предварительно – но очень похоже, что Доктор из партийной казны не получил ни единого франка. Возможно, было что-то криминальное. Известно, что вьетнамцы тут в ночных клубах опиум продают – для богатых любителей острых ощущений. Однако же Доктор и его окружение в связях с этим ранее не были замечены.
– Или вы проглядели. Доклад пишите. И посмотрим, что в Москве решат!

Валентин Кунцевич.  
Львов, 19 августа  
Товарищи из местного ГБ копают – а мы кино снимаем, в ударном темпе.
В бесконечно далекой жизни двадцать первого века случилось мне поговорить с мужиком, снимавшимся у Сергея Бодрова, название забыл, там про медвежонка было и девушку из цирка. В массовке он там одним из охотников был, что по лесу бежали в самом начале фильма, убивая медведицу. Короткая сцена, меньше минуты, – а тот человек рассказывал, снимали ее целый день, с кучей дублей, подбирая ракурс, мизансцены, освещение, выехали из Питера по Приозерскому шоссе в лес на какой-то километр с раннего утра, назад их привезли в третьем часу ночи. У нас с временем и бюджетом похуже – так что приходится спешить.
У Пономаренко задания с двойным или тройным дном, как у некоего персонажа Бушкова. Не имитация съемок кино, ради выявления университетской крамолы, а подлинные съемки. И не просто фильм про древнюю историю, казаков и панов, а еще и какая-то деза нашим западным «друзьям». Оттого и посланцы из будущего – двое, как у Кира Булычева, чтоб сильно сценарий не менять. И про изменения истории – дается прямой намек, что наша временная линия единственная, что в прошлом изменишь, в будущем отразится, коль уж Чародея надо вытянуть в светлое будущее в последний момент перед гибелью, и никак иначе, ведь отчего у нас в истории нет ничего ни про осаду Дрогобыча поляками, ни про смерть Чародея? А не доехал он до города, погоня его настигла, но живым взять не смогла. И решено было, из политических соображений, дело не раздувать, просто исчез бывший профессор Кракова и ректор Болоньи в этих лесах, как не было его. Хотя, наш феномен обсуждая, пришли здешние научные светила к выводу, что время наше «параллельное», расщепилось мироздание на линию ту, от года 2012-го (значит, сейчас там год 2023-й?), и эту, которую мы сейчас по своей воле гнем, и будущее ее не определено никак. Пытались мне подробнее объяснить, только не понял я ничего, не учили меня «гнусной теории Эйнштейна» и всему, что еще дальше за ней. И ладно – профессионалам науки я на слово верю.
Эпизод на лесной дороге. Век неясен – лес, он и пятьсот лет назад лес. Едет всадник средневекового вида, а через минуту за ним, настегивая коней, несутся еще с десяток, картинно размахивая оружием. Догонят, убьют – но из кустов бьет пулемет, для МГ-42 полсотни метров по групповой мишени на узкой дороге – это просто смешно. Один только разбойник, скакавший последним, кого тела его подельников заслонили от пуль, успевает метнуться в лес и удрать. А из леса голос, вслед первому всаднику:
– Эй, пан Донат! Разговор есть! Не бойтесь, мы друзья.
В засаде были первый из гостей (кто и был для того снаряжен), а также трое партизан – все те же командир и его ординарец Петруха, и еще снайперша Таня с винтовкой СВТ (роль Лючии). «Разбойниками» были солдаты из приставленной к нам охраны – кавалерия себя не изжила еще, остались в дивизиях роты и взводы конной разведки, там ребята бывалые, толковые, и даже джигитовке обучены, так что изобразить «убитых» под пулеметом (стреляли, понятно, холостыми), сумели вполне похоже. И сразу, в том же пейзаже, объяснение гостя с Чародеем, что приглашаем вас в светлое будущее жить, где никого не жгут и давно установили, что Земля вокруг Солнца вращается, и вообще, наука – это самое уважаемое дело. Дело сделано – и отправляемся все по своим мирам и временам? Да нет – фильм лишь начинается.
Не хочет Чародей сейчас с нами, очень надо ему в Дрогобыч. И силой не увести – он кинжал достал и себе к груди приставил, вот не пойду я с вами, как бы вам ни был нужен! Оказывается, есть в том городе девушка, с которой у Чародея была переписка, причем не о любви, а на высокоученые темы (а почта в Польском королевстве в то время уже была – конечно, для тех, кто мог заплатить). И теперь «пани Анну» обвинят в колдовстве и сожгут – а он такого допустить не может. В первоначальном сценарии было, что тут он нашу «Таню» видит – по сюжету, двойника своей возлюбленной. Но тут я вмешался как консультант – кто в прикрытие назначен, должен там и сидеть, вдруг еще кто-то из врагов подкрадется? Тем более один из погони удрал – а если он окажется берсерком, как «бойцовый кот»? Потому снайперша должна бдить невидимкой, а не выскакивать на базар со всеми. Стругацкий пытался возражать, уж очень интересная сцена выходила, но тут я встал насмерть – по жизни такое в группе с боевым опытом невозможно никак, а фильм смотреть будут и те, кто недавно воевал. Так что пришлось в итоге нашему гению сценарий править. И Лючия на меня обиделась, – слушай, ты ведь тоже не только актриса, тебя твой Юрочка чему учил?
В итоге гость соглашается – через три дня мы вас вместе заберем. Объясняет после командиру, что не было бы прока от силой увезенного, ведь гений – это тонкая натура, в клетке не творит. Командир в сомнении головой качает:
– Не знаю, как у вас, а у нас есть такое слово «надо», и все личное побоку.
– А у нас по-другому. Если коммунизм – это свобода каждого, вместе со служением всем.
Интересное кино выходит. Это ведь для наших советских людей будет сказано, кто фильм посмотрит? Что вовсе не обязательно всегда с самоотречением, как на войне?

Лючия Смоленцева  
Партизанка Таня – это я. И пани Анна из пятнадцатого века это тоже я.
Имя для героини предложила я – ну, вы понимаете, в честь кого. Думаю, что и в 1494 году встречались иногда такие девушки, кто не соглашался безропотно принять за свое будущее пресловутые «три К» и хотел чего-то большего, яркого. Как я когда-то читала романы и мечтала о рыцаре, а премудрая тетушка София ворчала: ну зачем тебе это, вот выйдешь замуж за приличного синьора, вроде сына трактирщика Паоло, родишь ему детей, будешь помогать заведение содержать. Но пришли русские и забрали меня в свою Страну Мечты. А живи я в то время, меня вполне мог бы ждать костер – ведь известно сегодня, сколько женщин сожгли в «просвещенной» Европе лишь за то, что они как-то выделялись из толпы, были не такими, как все, да просто умны и красивы.
Как только я прочла рассекреченные архивы Ватикана – ту их часть, что была украдена немцами, попала трофеями к советским и по просьбе папы была возвращена, с условием, что с документов снимут копии, и было издание Академии наук СССР, малый тираж, но я достала и прочла – то мне казалось, рушится небо. Там про Святую Церковь такое – про «праведную» жизнь ее служителей, и что творилось в монастырях, и кто восседал на Святом Престоле и в епископских креслах, – и это были не сведения для публики, а внутренние документы Церкви, достоверность которых не подлежала сомнению. Пятнадцатый век – начавшийся с восстания гуситов и завершившийся кануном появления протестантизма. Мадонна, выходит, что те, кто выступал тогда против Церкви, вовсе не были раскольниками, их критика была вполне справедлива?
– Не спеши с выводами, дочь моя, – ответил мне тогда отец Серхио, – если даже Спаситель наш соединял в себе божественное и человеческое, то и любой служитель Церкви, как и любой иной высокой идеи, хоть даже коммунизма, соединяет в себе эту идею и бренное человеческое несовершенство. Но следует ли из этого несовершенства, что и идея плоха? Которая по сути своей мудра и добра, ибо служит высшему благу людей. У римских язычников было «пусть погибнет мир, но восторжествует закон», – а Церковь же считает, что добро выше даже истины. Известно ли тебе, что учение Коперника, что Земля не центр вселенной, а лишь одна из планет, вращающихся вокруг Солнца, подвергалось гонениям Церкви вовсе не из мракобесия, а потому, что в те годы эту систему активно применяли чернокнижники, прорицатели, каббалисты и даже прямые служители врага рода человеческого? К тому же коперниковская система поначалу была даже менее точной в описании положения планет на небе, чем прежняя, Птолемея, – этого не говорили в светской школе, дочь моя? Лишь с открытием Кеплера, что орбиты планет суть не круги, а эллипсы, а также с обнаружением спутников планет, которые тоже вносили свою погрешность, астрономия приобрела вид, близкий к современному, – и Церковь никогда его не осуждала. Но вернемся же к предмету твоих сомнений – да, очень многие женщины были осуждены невинно (и, кстати, вовсе не инквизицией, а светскими судами, поскольку колдовство тогда считалось таким же уголовным преступлением, как кража и разбой). Однако судьи – такие же люди, и не застрахованы от ошибок. Если совсем недавно и в Советской стране немало людей так же невинно подверглось осуждению и даже казни – и сейчас сам вождь Сталин признал эти ошибки и те дела пересматривают, осужденных реабилитируют и даже выплачивают какую-то компенсацию – но не объявляют о том широко и, уж конечно, не кричат, что вся коммунистическая идея плоха. А представь, что бы случилось, появись это завтра в «Правде» и других газетах – что стало бы с верой советских людей? Вот так же и Церковь – мы признаем свои ошибки, но никогда не объявим о том во всеуслышание, чтобы не вносить в умы совершенно не нужную смуту.
Анна, с которой я после поделилась содержанием нашего разговора (у меня нет тайн от лучшей подруги – а вот умный совет она может дать), ответила:
– Правильно твой святой отец сказал. Знаешь ведь – заставь дурака богу молиться, он и себе, и тебе лоб расшибет. То есть не доводи до абсурда. А главное – чтобы добро было: если оно есть, и всем, значит, правильно все. А если зло в итоге выходит, то, значит, неправильно. Так и считай.
Но тогда выходит, что я, то есть пани Анна, никак не могу ощущать себя грешницей? Если я всего лишь в любопытстве хотела узнать, как устроен мир. Поскольку Господь дал мне ум больше, чем у прочих домашних куриц. Мне восемнадцать (меньше не годится, вряд ли столь юная особа будет проявлять интерес к столь сложным проблемам, а по сюжету я в переписке с Чародеем не первый год состою, ну а больше тоже не может быть, тогда бы у меня уже был муж и дети). Я не высокородная пани, раз в городе живу, не в отцовском имении, но и не из низшего сословия – дочь богатого купца или цехового старосты. И отец явно любил меня и баловал, давая больше свободы, чем было принято в то время. Хотя возможно, что он о сыне мечтал, а родилась я, вот он и воспитывал меня как мужчину, с большей долей свободы и ответственности?
А вот люблю ли я Чародея? Мне восемнадцать, ему сорок четыре – но в то время и было принято так, мужчина должен быть хозяином, опорой, а не безусым юнцом. И если я, истинная католичка, испытываю к нему искреннюю симпатию и интерес, то это очень тонкая грань от… Тем более что вера отвергает в любви страсть и наслаждение – хотя искренне не понимаю, что тут греховного, если с собственным мужем? По крайней мере, я вижу в Чародее свою единственную возможность вырваться из предначертанного пути быть выданной замуж за соседа-трактирщика и всю оставшуюся жизнь провести на кухне. И если он меня позовет – я пойду за ним куда угодно.
Ну вот, я написала письмо. Запечатываю сургуч своим перстнем и хочу отдать почтарю (служанкам лучше не доверять). Встаю, прячу письмо, накидываю плащ… Ну что, снято – следующий дубль?
А когда закончилось и мы уже укладывали имущество, ко мне снова подошла Ганнуся. И робко спросила, узнавала ли я что-то про ее Игорька.

Ганна Полищук  
Ой, люди добрые, да что же это такое? Ведь советская власть – она наша, самая добрая и справедливая. Ну только против врагов сурова – так с врагами и фашистами разве можно иначе? Игоречек мне всегда так говорил. Он у меня герой, честный, умный, храбрый – настоящий комсомолец. Как он на собрании выступал, какие правильные слова говорил! А как мы на Первое мая на демонстрации шли вместе – хотя положено каждому со своим предприятием, но нам разрешили. И он, в парадном мундире и с наградами, весь такой орел, и я рядом с ним, в лучшем, что у меня есть.
А после его арестовали. И у кого бы ни спрашивала – никто не знает, за что. Даже когда меня на допрос вызывали, свидетельницей – а я и не знаю ничего такого. Спрашивают, с кем Игорешенька встречался – да ни с кем, только по службе, и со мной, и еще на свои партзанятия в университет ходил, коммунизму обучался.
И на работе сразу ко мне с подозрением – а я-то в чем виноватая? Однако же премии лишили. Я потому в кино сниматься и пошла – деньги были нужны. Я ведь даже не студентка, а за секретаршу на кафедре в университете, на неполной ставке – умела бы на машинке быстро стучать, а не двумя пальцами, – другое дело, а так лишь «исполняю обязанности», в зарплату едва пятьсот получаю, и лишняя сотня-полторы очень пригодится. Ну, а если еще и себя на экране после увидеть, хоть мельком…
Отчего я к товарищу Смоленцевой решила обратиться? Так она хоть и героиня, и актриса известная – но вижу, ведет себя по-простому, без высокомерия, не то что наш партийный секретарь. Зато она к самому товарищу Федорову вхожа, главнее которого у нас нет – и может спросить про Игорька.
Она и спросила. И когда мы с ней второй раз говорили, ответила, что товарищ Федоров дело на контроле держит. И не будет к твоему Игорю никакого беззакония – но если все же он виновен в чем-то, то не взыщи. Да не может он быть ни в чем виновен, уж я-то знаю! Вот покреститься могу, если б верующей была, а не комсомолкой. Хотя у себя в деревне ходила несколько раз, тайком – знаю, что Бога нет, ну а вдруг все-таки, ведь не зря же люди столько лет верили? И если попросить о чем-то хорошем, и по справедливости, то Он тебе поможет.
Еще она удивлялась, что я одета так бедно: «Ладно, денег мало, так и из дешевого ситца или сатина можно сшить, что тебе гораздо больше пойдет». А я отвечаю, что вам в Москве хорошо, а у нас тут комсомольцы ходят, смотрят, чтоб не было буржуазных излишеств – у парня, если, например, галстук цветной, то тут же ножницами обрезают. Фрося Зимина (мы с ней в одной комнате в общежитии живем) этим летом себе платье сделала как в кино, с юбкой-клеш – так к ней в воскресенье в парке среди дня подошли, пристыдили: «На это ткани надо вдвое против обычного», – и подол над головой в узел завязали – ей пришлось, чтоб распутаться, у всех на виду платье через голову снимать, стыд-то какой! И Соне Пинчук так же сделали, она со своим парнем была, так он стоял и слова сказать не мог – иначе бы его не только побили, но и назавтра из комсомола вон, за потворство моральному разложению. Но зато у нас никакого хулиганства на улицах нет – раз эти ходят и смотрят. А в Москве с этим как – читала я про «черную кошку», как воры и бандиты ночами людей убивают и грабят, жуть!
А товарищ Смоленцева отвечает, улыбнувшись, что в Москве уже девять лет живет и ни разу с хулиганами на улицах не встречалась – «Рим довоенный в этом отношении куда опаснее был».
Но я в этот раз и по другому вопросу сказать хотела. Узнала я, что группа ребят из университета задумала какую-то протестную акцию устроить, страшно сказать… Против советской власти! Уже плакаты нарисовали, завтра выйдут на площадь перед вокзалом, где народу много, и развернут. Что с ними за такое после сделают, страшно сказать. А ведь это наши, советские ребята, а никакие не враги-бандеровцы. Вот как бы их остановить – это в правильных книжках появляется такой товарищ, старый большевик, который всех рассудит, ну а тут что делать мне, как ребят спасти? А товарищ Смоленцева, человек хороший, может, и посоветует что?
– А ты откуда это знаешь? – удивилась она. – Ты ведь не студентка.
Ну да – но как Игорька арестовали, то даже те, кто со мной на работе в одной комнате, сейчас говорить не хотят лишний раз. А эти, из партийной школы в университете, напротив, со всем пониманием, по-людски. И так вышло, что я уже и на уроке у них была, и про коммунизм слушала, каким он должен быть.
– А разве сейчас коммунизм не такой, как должен?
Ой, ну не знаю – необразованная я! Семилетку кое-как закончила – а все говорят, что учение Ленина – Сталина слишком сложно для малограмотного человека. Но было там сплошь лозунги и цитаты – правильные, такие же, как у нас партийный секретарь на митинге кричал.
– Ладно, пойду я…
– Подожди, – остановила она меня, – а что ты не попробовала поговорить с тем, кто организует эту… акцию?
Ой, да никто ее не организует! Чем мне еще нравятся студенты, что нет у них такой принудиловки – вот ходят разговоры, и вдруг кто-то говорит: «А давай!» А нет такого, чтоб расписано, вот главный, он приказывает, и попробуй не выполни. Так и с цветами было, что в фонтан. Теперь вот кто-то такое предложил. И нашлись желающие.
– Лозунги-то хоть какие, помнишь?
Что-то про ленинские нормы и равноправие всех наций. А так, правильные слова.
– Пойду я…
– Да не спеши ты, я ж помочь тебе хочу. И не пойму, ты тоже в команде протестующих или нет?
Да как же я – там сознательные одни. Ну, а мне поручение дали шутейное. Пирожков домашних ребятам приготовить – у меня получается хорошо. Я и на собрание приносила, пробовали, понравилось.
– Ну, тогда все просто, – улыбнулась товарищ Смоленцева, – аптеки ведь работают еще? Чтоб ни для кого последствий не было, сделаешь так…
Ну, купила я, что сказано. И в пирожки положила – средство ведь домашнее, от иной болезни, никакого яда. Назавтра, в первом часу пополудни, прихожу я к вокзалу, как раз через четверть часа должен московский поезд прибыть и варшавский. Вижу, стоят шестеро парней и девчат двое. Раздаю им пирожки, по паре на каждого. Поели, меня спросили, что сама не ешь – а я отвечаю, так не осталось, вот дюжина была, вся и ушла. «Да вы не беспокойтесь, я дома поела».
Ну, встали они там, где народ с поездов и на поезда идет. И развернули – один лишь плакат. Желтым по красному, как на демонстрациях: «Товарищи, Ленин учил о равных правах всех наций. Отчего нам запрещают учиться на украинском языке?» Тут же милиция подоспела – но никого хватать не стали, а на народ глазеющий покрикивают: «Разойдись, не толпись – ребята самодеятельность репетируют».
– Что, правда? – голос из толпы. – А как называется ваш театральный коллектив, можно прийти посмотреть?
А я смотрю, что-то в первых рядах лица знакомые – вот этого я точно на съемках видела. Стоят, глядят, смеются. И народу объясняют: «Студенты репетируют, спектакль на свежем воздухе, будет 7 ноября».
Эти, которые с плакатом, кричат в ответ: «Товарищи, это политическая акция!» А те, кто в первых рядах толпы, еще пуще смеются: «Вы естественнее держитесь, а то зритель вам не поверит». Ну прямо цирк – но длился недолго. Сначала один из студентов за живот схватился – но терпел. Его товарищ напротив другим бросил: «Я сейчас, подождите», – и бегом в вокзал, а там туалет закрыт и табличка: «Перерыв на 30 минут». В общем, через пять минут все восемь были согнувшись, кто-то в кусты в сквере хотел, так милиционеры завернули, «не положено». Ну, а что дальше было, о том промолчу. Девчат жалко особенно. А затем приехал милицейский фургон, и всех восьмерых погрузили – как громогласно старшина объяснил, «за антиобщественное поведение, выразившееся в загрязнении общественного места», на пятнадцать суток всех.
– Да ничего им не будет, – сказала мне после товарищ Смоленцева, – пятнадцать суток административного, с привлечением к работам, на том же вокзале туалеты мыть.
И добавила уже озабоченно:
– Но ты лучше пока от той компании держись подальше. А то мало ли что…
За мной в тот же вечер зашли. Нинка с Маруськой и Павло с Михасем. Сказали, что у кого-то именины, весело будет, чего в общаге сидеть? Недалеко совсем, и Нинка на машине отвезет, она водить умеет, и у ее папы «победа». Я и согласилась. По пути шутили даже. Приехали на окраину, улица Станкостроителей, там дома барачные, а рядом вообще частный сектор. Туда и заходим, за забор, и в дом все вместе. А там в комнате нас десять человек ждут, и этот, Сергей Степанович из университета, во главе. И говорит мне Нинка (а ведь только что мне улыбалась дружески):
– Ты нам ответь, шалава, зачем ты это сделала?
Я сначала в несознанку, дурочку изобразив, как меня товарищ Смоленцева научила. Мол, плохо готовила, недосмотрела, вышел порченый продукт. Хотя это еще посмотреть надо, может, они что другое поели и отравились. А по закону положено, как это, презумпция невиновности. То есть докажите сначала, что это по моей вине!
– Вот как заговорила, – подал голос Сергей Степанович, и все сразу замолчали, – а ведь не ее эти слова. Вы на нее взгляните – шляпчонку нацепила и даже губы накрасила, кто-нибудь у нее такое раньше видел? Разложилась морально и сразу стала чужой. Своей вины не признает. Чтоб всем ясно было, поясню – как учит нас товарищ Сталин, у каждой беды должна быть фамилия. И пока нет более вероятной – назначается твоя. А всякие там крючкотворства оставим продажной буржуазной юстиции. Ты виновата – значит, имей мужество признаться. А не вертись, как змея на сковороде!
В чем виновата? Они вроде как против линии советской власти были, за самостийность? Что наша партия осудила! А я всего лишь пожалела глупых, чтоб их в «политике» не обвинили.
– А кто ты такая, чтоб данное тебе поручение обсуждать? Вместо того, чтобы исполнить, быстро, точно и без сомнений. Для победы дисциплина нужна – а кто ее отрицает, тот не боец за светлое будущее. Ты же высокого доверия не оправдала. Потому из комсомола вон, и из нашего дружного коллектива тоже. По статье будешь уволена, уж это я тебе обеспечу.
Это выходит, меня теперь здесь на работу даже в уборщицы не возьмут? И из общежития попросят – а куда я пойду? Могут даже паспорт отобрать – если сразу не вышлют на сто первый километр. Останется лишь в родную деревню, в колхоз свой вернуться. И я Игоречка своего больше не увижу, даже когда его отпустят?
– Да что вы ее слушаете? – выкрикнула Нинка – Вон пошла, дрянь!
– Нет, подождите, – остановил ее Сергей Степанович, – как раз послушать ее надо. Мы тут за коммунизм, за советскую власть – а она, выходит, за Игоречка своего, и прахом гори все остальное. Вот она, мещанская философия предательства – мне мое дайте, а на все прочее плевать. Запомните это, товарищи комсомольцы и комсомолки!
Так мне и сама товарищ Смоленцева то же самое говорила! Что коммунизм коммунизмом, а мужа любить – это святое. И выглядеть красиво советская власть очень даже одобряет. И вообще, это она мне посоветовала, лекарство подсыпать, в розыгрыш превратить, в шутку.
– То есть ты ей все рассказала? – спросил Сергей Степанович. – А кто тебе разрешил?
– А что тут такого? Она же наш, советский человек, актриса, жена героя и сама героиня…

Лючия Смоленцева  
О мама миа, я ведь хотела как лучше! Как на войне, инициативу проявить. Ведь учил же меня Юрий, никогда не упускать открывшуюся возможность.
– Верно, – подтвердила Анна, – а не научилась, что коллектив всегда сильнее тебя одной? И всегда надо его подключать, при первой возможности. Ладно, разговор с Ганной спонтанно возник – а отчего ты немедленно после не доложила?
А о чем докладывать, о почти детской шалости? Это же не враги, не террористы, не бандеровцы – а просто глупые студенты, вообразившие себя карбонариями!
– Люся, ты два года в Академии отучилась. И не подумала, что даже если так, за этими студентами может стоять кто-то более опасный и умный? И вся эта их «шалость» – разведка боем?
– Так я же как лучше хотела! Не упустить случай планы противника разрушить, хоть в малом.
– Люся, ты наше основное задание помнишь? Разобраться, что здесь за непонятные события, от которых ниточки в Москву идут. А уже в этих рамках все остальное. Пусть бы эти карбонарии отыграли свою клоунаду – нам выход на тех, кто за ними, гораздо ценнее. И еще вопрос, не разоблачила ли ты всю нашу легенду «киногруппы» перед неизвестно кем. В общем, Люся, сейчас ты меня сильно разочаровала. Надеюсь, больше так ошибаться не будешь.
Хотя после Анна призналась, что тоже ситуацию недооценила. Мероприятие на вокзале подготовить успели и людей подтянуть. Но что мешало Ганне организовать подстраховку: самое простое – это и ей бы «отравиться», вплоть до госпитализации, и изображать дуру, «ой, несвежее мясо на рынке попалось». Пост наблюдения (выставленный по нашей просьбе от местного ГБ) зафиксировал, что гражданка Полищук отбыла в 19:16 в компании двух парней и двух девушек (словесные портреты наличествуют) на автомобиле марки «Победа», номер такой-то, зарегистрирован за ректором ЛьвовГУ, за рулем была гражданка Куколь Нина Ивановна, 1935 года рождения, студентка второго курса филологического факультета (и дочка вышеназванного лица). На том успокоились, до следующего дня.
Ганна Полищук в общежитие не вернулась и утром не вышла на работу. Ее нашли повешенной в лесополосе, триста метров от дома, где собиралась студенческая компания. Их всех допросили в милиции, и двенадцать человек, включая самого гражданина Линника, остальные тоже все активисты и комсомольцы, характеризуются исключительно положительно, ни в чем предосудительном не замечены, дали единодушные показания, что гражданка Полищук, будучи в отношениях с арестованным врагом народа Горьковским, словесно бранила советскую власть, политику партии и лично товарища Сталина. Чего честные комсомольцы допустить не могли и дружно пресекли антисоветскую агитацию и даже написали о том заявления куда надо (прилагаются). Получив отпор, гражданка Полищук ушла с вечеринки в неизвестном направлении, ну а дальше, вероятно, у нее совесть проснулась, не жить далее с такими убеждениями. И письмо оставила в кармане: «Мне стыдно, что я по незнанию извратила учение Ленина – Сталина и допустила поступки, несовместимые с высоким званием члена ВЛКСМ».
Ясно ведь, что дело нечисто. Юра, Валя и Анна были со мной полностью согласны. Но «сейчас не тридцать седьмой год, чтобы заслуженных товарищей без явных улик хватать, что мы им предъявим?». А главное, экспертиза показала, что записка написана самой Ганной, почерк и отпечатки пальцев на бумаге, безусловно, ее.
Мне больно было смотреть в глаза моему рыцарю. И слышать от него обидные слова – еще одна такая ошибка, разжалую тебя в любимые жены. Кино, моды, дом, дети – но из «инквизиции» вон! Но «если тебе плохо, то плакать должна не ты, а те, кто в этом виноват». Вытерев слезы, я жаждала расплатиться с мерзавцами, точно так же, как до того с бандеровской или арабской мразью. Если же я еще недостаточно опытна и умна, чтобы придумать изощренный план – то готова сыграть в том, что предложат.
Валя произнес слова «черный пиар» (знаю, с лекций в Академии, что это). И предложил на пишущей машинке сделать заявление от Ганны, с вчерашней датой, образец ее подписи у нас есть, она же в массовку на киносьемки по закону устраивалась и заявление писала, ну а Маша может так расписаться, что невооруженным глазом не отличить.
– Валя, а разве так можно? Нехорошо ведь получится.
На что Валентин ответил любимыми словами Сунь-Цзы – на войне победа лишь важна, победа все простит, война на то война. Мы ведь не собираемся эту бумагу предъявить доказательством в суде, она нам сугубо для внутреннего пользования нужна. На доброе дело и по справедливости – чтобы уроды, которые Ганну убили, безнаказанными не остались.
А дальше, я думала, сейчас они подерутся – Юрий и Валя Кунцевич. Когда мой кабальеро услышал предложение Скунса. Но я встала между ними и сказала решительно: а отчего нет? Я не Ганна, за себя постоять могу – моя вина, мне и исправить. И вы ведь меня защитите, мужчины?
Новый съемочный день – кино ведь делать надо? И поворот сюжета – отчего гости из будущего не забрали Чародея, вместе с его пани Анной, через три обещанных дня? А не вышло – пока собирались, пришедший в отряд связной (в этом времени, год 1942-й) среди прочего упоминает – так города Дрогобыча нет, это ж всем известно. Был еще в пятнадцатом веке взят и сожжен дотла католической армией, и место солью посыпано, как проклятое навек.
Не было в то время войны? Но был доминиканский монах Генрих Крамер, автор пресловутого «Молота ведьм», фанатик, искренне считавший, что послан самим Господом, чтобы спасти мир от ереси – гордился, что лично отправил на костер несколько сотен ведьм и еретиков, всегда искал лишь виновных, даже не пытаясь никого оправдать. Размахивая папской буллой, свирепствовал в германских, польских, чешских землях – так, что, например, в городе Инсбруке даже епископ выступил против, освободив арестованных Крамером женщин, а самого инквизитора выслал из города, чтоб не случилось бунта. Это именно он приказал убить Чародея – а когда не удалось тайно, организовал крестовый поход местного масштаба, оперативно собрав и уговорив соседей-магнатов, у каждого из которых было собственное войско, не уступавшее королевскому – святая польская вольность, пся крев! Панов долго упрашивать было не надо – богатый вольный город давно был у них как бельмо на глазу. Город Дрогобыч хотя и числился в составе собственно Речи Посполитой, но еще оставался осколком древнерусского Галицко-Волынского княжества, разделенного между Литвой и Польшей за столетие до показанных нами событий – то есть населенный в большинстве православными, говорящими не по-польски. Что не нравилось ни панам, ни епископам, ни королю – тем более что основным промыслом (и доходом) города были солеварни (лакомый кусок). Да и не пойдет король против буйного панства, поддержанного Римом – и гарантированный мятеж получит, и еще самого от Церкви отлучат, и вопрос тогда, на чьей голове окажется корона.
А значит, чтоб историю вернуть на прежний путь, надо город спасти. Хотя командир отряда возмущался – «нас же там чуть не поубивали». А что вы хотите от людей пятнадцатого века – появись вы в таком виде в тогдашней Москве, еще неизвестно, как было бы там.
О святой Иосиф (мама миа, когда я произношу это имя, то сама уже не знаю, чей лик возникает передо мной – библейский или с портрета на стене), все же советским, в большинстве атеистам, трудно понять людей тех далеких времен, когда неверующих в Господа нашего просто не существовало (за исключением, возможно, очень немногих ученых философов). Тогда загробная жизнь, рай и ад, спасение души были для всех живущих абсолютной реальностью, и что с того, что врага рода человеческого никто не видел воочию – многие ли из советских видели президента США, однако никто же не сомневается, что он существует? Оттого «поступишь не так, как подобает, погубишь душу, и будешь вечно гореть в аду» было столь же реальным побудительным мотивом, как станет жажда богатства для протестантов – сохранивших веру на словах, но выбросивших ее из сердца. Конечно, это страшная беда, когда у разных людей оказывается свое понимание веры – но если цель одна, то есть надежда найти общий язык. Кстати, язык, на котором разговаривали в Дрогобыче 1494 года, был старобелорусский. Который в родстве современному русскому – по крайней мере, понять и объясниться можно.
Снимаем эпизод – собрание городского магистрата (или как по «магдебургскому праву» высшая власть называлась) города Дрогобыча. Обсуждают один жизненно важный вопрос – что делать с Чародеем? Поскольку стоит под стенами католическое войско и ультиматум уже предъявлен – не выдадут еретика на суд, не станет города.
Однако «магдебургское право» исключений не знает. Воздух города делает человека свободным – подвластным лишь магистрату, и больше никому. Какое бы преступление этот человек ни совершил – судить его может лишь городской суд. Своих не выдаем никому – нарушишь этот закон один раз, и не будет больше закона. И не будет больше города Дрогобыча, живущего по Магдебургскому закону.
То есть и выдать нельзя, и не выдать нельзя.
Но бургомистр нашел выход. И обращается к Чародею – не губи город, покинь его. Завтра в полдень, когда истечет срок ультиматума, перед тобой откроют ворота. И мы умываем руки – не будучи ответственными за твою судьбу.
И тут среди зала открывается проход в иное время, из которого появляются четверо, странного вида. Вернее, трое – один, кто из двадцать пятого века, еще похож на здешнего дворянина, а в остальных тут же узнают «демонов», которых не так давно стража ловила.
Командир, дядя Ваня, с немецким автоматом наперевес, на ремне гранаты болтаются.
Ординарец Петруха с пулеметом МГ-42.
И я – по роли, снайперша Таня с винтовкой СВТ.
Готовые к бою – вдруг и тут начнется «хватай демонов»? Мы не враги для жителей Дрогобыча – но и совершенно не ефремовские толстовцы. Если нас встретят войной, тогда придется положить насмерть всех в зале, кроме Чародея, ну а его под руки и в Дверь. Вот только города завтра не будет. Потому мы пришли с миром – хотя готовы и воевать.
Однако лица у местных не напуганные, а ошалелые. И смотрят все на меня.
– Пани Анна?
Случай не столь уж невероятный – даже товарищ Федоров рассказывал, как в его партизанской дивизии политрук диверсионной роты Николай Денисов оказался схожим с каким-то польским офицером (совершенно не родственником) как брат-близнец. А в будущем, я слышала, даже конкурсы двойников проводились. Ну, а дочку почтенного цехового старосты города Дрогобыча, человека уважаемого и одного из богатейших здесь, все члены магистрата видели не единожды. Разговоры ходили, что она и ведет себя неподобающе благовоспитанной пани, и письма пишет неизвестно кому – но чтобы она, и вместе с посланцами нечистой силы? Красные пентаграммы на шапках кто еще может носить?
Но хоть до драки в первый момент не дошло. И ученый из будущего говорит:
– На пощаду надеетесь? Зря.
И открывает на стене экран, как в кино. Если у них век двадцать пятый, то техника должна быть – слышала, какие приборы, изображение и звук записывающие уже через пятьдесят лет научатся делать, а что-то и в руках держала, и даже пользоваться умею, ну а через пятьсот – могут вполне и голограммы, неотличимые от реальности, писать, сохранять и передавать. И размер таких устройств, хоть с фотоаппарат «минокс», или еще меньше. Так что – не фантазия. Да ведь и фильм наш – прежде всего про людей, ну а наука и техника лишь антуражем.
И видят все, как в одном из шатров, что на поле за городскими стенами стоят, пируют главари католической армии. И первый среди них, главный наш враг и злодей, посланец папы, Генрих Крамер – который охотится за Чародеем, желая схватить и сжечь. Паны, что за столом сидят, недовольны и спрашивают инквизитора:
– Вы своего еретика получите, и на костер. А нам, если город ваши условия примет, по домам идти, с вашим святым благословением? Зачем тогда сюда тащились? Мы, знаете, поиздержались. И у нас еще тысяча наемных немецких ландскнехтов – им с каких грошей платить?
– Не беспокойтесь, дети мои: усердие в защиту веры должно быть щедро вознаграждено, так указал Господь, – отвечает Крамер, – и очевидно, что все, кто помогал еретику и сочувствовал ему, также не должны избежать наказания. Если Дрогобыч сдастся, это всего лишь значит, что мы войдем в открытые ворота, нам не придется стены штурмовать, губя христианские души.
– Плевать, – вставляет слово пан Ржевуцкий, самый важный из всех, – зачем тогда нужны наемники? Не беда, если после штурма их останется поменьше, нам дешевле обойдется.
– Ваше право, достопочтенный пан, – продолжает инквизитор. – Что до меня, то я претендую лишь на головы преступников и штраф, который город Дрогобыч будет обязан уплатить Святому Престолу. После чего я удалюсь, исполнив свой долг, ну а вы вправе поступить со схизматиками по собственному усмотрению.
– Так вы, ваше священство, обещали жителям города неприкосновенность?
– Сын мой, а разве прежде я не обещал вам, что Дрогобыч будет отдан вам на разграбление на три дня? И стыдитесь – если вы решили, что слово, данное прежде добрым католикам, весит меньше, чем обещанное схизматикам.
– Отче, а как нам отличать истинных католиков от православных еретиков?
– А убивайте всех, дети мои, Бог на том свете сам узнает своих и откроет пред ними врата рая. Я же дарую отпущение грехов всякому, участвовавшему в сем богоугодном деле.
Может быть, и антиисторично – зачем панам сжигать дотла формально польский же город? Такое было позже, в эпоху Руины, когда между католиками и православными шла война на истребление – не было тогда еще никаких «украинцев», рубеж пролегал по вере, если ты православный, то русский, если католик – то поляк. И не было уверенности, что, захватив чужой город, ты его удержишь, а удержав, получишь с него налоги, экономика тогда уже была сильно разорена войной – а оттого проще было все сжечь, всех перебить. И точно так же было в «цивилизованной» Европе – в Польше при шведском «потопе», в Германии в Тридцатилетнюю войну. Когда считается, что в германских землях было истреблено три четверти населения.
Стоп, снято! Следующий дубль.
Ну, а в перерыве я разговариваю с «массовкой» – большей частью студентами. Спрашиваю, кто знал Ганну Полищук. Про смерть которой уже все знают – если не только участников тех «именин» на допрос в милицию вызывали. А я намекаю, что не верю в естественность ее гибели – и даже, что не только думаю, но и знаю что-то. И лояльность собеседника (или собеседницы) меня особенно не заботит – удастся нам получить еще кого-то в свидетели, хорошо, и если действительные виновники встревожатся и себя проявят, тоже хорошо. Замечаю, что Юрий и кто-то из ребят всегда в пределах видимости (и, конечно, вооружены). И у меня браунинг припрятан, в обычном месте под юбкой.
– Да дрянь она была, Ганка, – отвечает наконец мне одна из девушек, – ей бы все замуж, дом, дети, любовь-морковь! Совершенно не боец, если завтра война, если завтра в поход! Энгельса, про происхождение семьи, и вовсе не читала, можете представить? А в тот последний день еще и вырядилась как фифа, показав свое мещанское мурло!
Делаю в памяти заметку – значит, ты на той последней встрече была? И как Анна меня учила, не спугнуть, разговор поддержать. Надеюсь, ты меня в «обывательстве» не подозреваешь? А ведь я ничего плохого не вижу, что мужа любить, детей и в доме достаток. И это я посоветовала Ганне красивее одеться в тот день – искренне стало обидно, что девушка себя уродует какими-то немодными старыми тряпками.
– Ну, вы же у нас героиня, товарищ Смоленцева. Воевали и в кино снимаетесь – вы заслужили, вам можно. Вот только, на вас глядя, и всякие другие решают, что им тоже разрешено. И лепят упаковку вокруг пустоты. А отчего вы говорите, что Ганна не могла сама? Если все видели и слышали, как она с обиды на советскую власть такие слова говорила, мне повторить страшно!
Что ж, отойдем – покажу тебе кое-что. Моя привилегия – что мне отдельное место на площадке выделено, под гардероб, для переодевания и личных вещей. Из сумки достаю документ, разворачиваю – читай.
– Ну, дрянь! Сука! Гадина продажная! Товарищ Смоленцева, и вы верите этой мерзкой клевете? Когда двенадцать человек подтвердить могут, что все не так? Это ведь просто донос, как в тридцать седьмом, на честных людей, чтобы свое гнилое нутро спрятать!
Для доноса приписка необычна: «Я заявляю, что не собираюсь совершить самоубийство, равно как и уезжать в неизвестном направлении, не оставив адреса». А для страховки тому, кто боится, напротив, подходит. И с чего бы даже доносчице опасаться честных советских людей, которые, в отличие от преступников, не должны совершать самосуд?
– Товарищ Смоленцева, так вы что, верите?! Ведь все говорят…
– Вы знаете, что я в Италии партизанкой-гарибальдийкой была? И с подпольем дело имела. Потому мне кажется странным, что Ганна Полищук, все ж не полная дура, стала бы говорить столь наказуемые вещи в присутствии тех, в чьем молчании не могла быть уверена. Зато могу поверить в тайный кружок, который предательницу приговорил замолчать навеки. Нет, я не знаю, как на самом деле было – я разобраться хочу. Понять, что это было, самоубийство, или все-таки убили ее?
Говорю – а сама думаю, набросится ли эта на меня сейчас? Не может у нее быть моей тренировки, и кое-что у меня тут припрятано, лишь руку протянуть. И ребята снаружи наготове – малейший шум услышат, ворвутся. После чего трясли бы эту тварь, открыто проявившую себя как враг, уже по полной и без церемоний. Так что попытайся меня убить, облегчи нам работу!
– Товарищ Смоленцева, а печатал это кто и когда?
Умная, сообразила. У нас в канцелярии машинка стоит (именно на ней Валя Скунс сей документ и напечатал). А Ганна ведь вроде секретарши, как раз с машинкой работать умеет.
– В подлинности документа (Боже, прости мне грех лжи – после у отца Серхио исповедуюсь) у меня сомнений нет – у меня на глазах составлялось (а вот это чистая правда). Ты поверь, я искренне разобраться хочу.
– Товарищ Смоленцева, я и не знаю, что вам ответить! Это… это просто гнусная клевета! Как она может утверждать, что мы против товарища Сталина и советской власти – да кто она такая? А товарищ Линник воевал, на фронте кровь пролил, орден имеет!
– Слушай, что кричишь – я же сказала, разобраться хочу. Просто потому, что мне Ганну жалко. И я не знаю пока, кто виновен – а потому этот документ никому пока не передала. Если хочешь мне помочь, то приведи тех, кто правду рассказать может. А я послушаю и решу, договорились?

Тот же день, вечером, разговор наедине  
– Сергей Степанович, так что делать? Ганка, стерва, всех нас заложила! И эта актриса явно ей верит!
– Спокойно, не суетись. Пока официального хода делу не дали. Если она «разобраться» хочет, значит, сама не уверена. А улика у нее одна – не будет ее, не будет и дела.
– Так вы хотите… Она же наш, советский человек!
– Правило помните? Можно и должно жертвовать жизнью одного ради общего великого дела. Но тут нельзя – все же знаменитость, расследование будет всерьез. Да и муж ее геройский постоянно рядом. А вот если это письмо вдруг затеряется? Если, как говорите, она письмо из сумочки достала, не зная заранее, что случай будет показать – значит, там его постоянно носит.

Лючия Смоленцева  
Меня ограбили. Прямо на площади, возле дверей отеля. На виду у постового милиционера – и более того, в присутствии моего мужа, Анны, Валентина, Марии и еще троих ребят из киногруппы.
Как обычно, мы вышли в девять, машины нас уже ждали, чтобы отвезти на место съемок. Я иду рядом с Юрием, слева от него, сумочку в своей левой руке держу. Анна, Валя и Маша уже садятся в ЗиМ, что нам выделил Федоров, Дед и Тюлень как бы нечаянно у подъезда задержались – как и по тактике положено, чтобы охраняемый объект и телохранителей одной очередью или гранатой положить было нельзя. И тут выскакивает из-за угла мальчик на велосипеде (в самом деле подросток, или просто щуплый такой, я не разобрала), кепка низко надвинута на глаза. Мимо нас проезжая, вдруг выхватывает у меня сумочку и жмет на педали. Я даже ахнуть не успела! И люди на улице – стрелять нельзя. А он за поворот, и пропал. И лишь тогда милиционер засвистел запоздало.
– Что ж вы тут у себя преступность развели? – говорит Анна федоровскому порученцу и подбежавшему милицейскому патрулю. – Товарищ Кармалюк, вы уж обеспечьте, чтоб с этим безобразием разобрались. Товарищ Смоленцева свое заявление после составит, чтоб все как положено было оформлено. А пока что, простите, работа прежде всего – Люся, там ведь только твои личные вещи были? Тогда поехали – съемки ждут.
На публику сыграли. А в машине, без посторонних (шофер не в счет, при поднятой перегородке он нас не слышит) я со злорадством представляю, что будет с тем (или теми), кто мою сумочку откроет неаккуратно. Сколько вчера ребята возились, ее готовя. И то, что произойдет, как раз с моей стороны для Сергея Степановича и прочей компании будет выглядеть естественно – мы же киногруппа, у нас всякое декорационно-гримерное имущество быть должно. Предполагалось, что сумку у меня из гримерки и украдут – ну, а заговорщики здесь, выходит, сами додумались до того, что у нас в Риме уже творят иные антиобщественные элементы на мотороллерах?
Валя предлагал туда светошумовую гранату зарядить. Но если в полуметре от глаз, то на всю жизнь слепота вероятна – Анна сказала, зачем несознательных ребят калечить? Потому положили мы в сумку баллон с несмываемой краской (Юрий говорил, тоже из будущего идея), смыть можно, но надо знать, чем – и уж точно не водой и мылом, и даже не бензином, керосином и спиртом. А еще это пахнет премерзко, и если в глаза попадет, необратимого вреда не будет, но неприятнейшие ощущения обеспечены. Милицию сориентируют искать личностей со следами «крови» на одежде и теле – надеюсь, заговорщики не станут зачищать концы совсем уж радикальным способом, как Ганну? Впрочем, если даже так, – этих мне нисколько не жаль.
И ждем, какой следующий ход от наших карбонариев будет, выходите из тени. Несговорчивая я и упрямая, разобраться пытаюсь, не впутывая ГБ и защищаясь штучками эффектными, но совершенно не в стиле любой конторы. Кроме «инквизиции», конечно, – но пока что не знают во Львове наши методы, не работали мы пока здесь.
Но это все будет после. А пока – съемок никто не отменял. Стою на стене, у меня в руках винтовка СВТ с оптикой, а внизу армия врагов. Переодетая массовка – а я стараюсь себя в том веке пятнадцатом представить. Чего я больше всего на свете боюсь, до ужаса – если вдруг окажется, что случится что-то по-настоящему опасное и у меня смелости не хватит, как тогда после в глаза буду смотреть моему рыцарю, Анне и их товарищам, кто меня за равную себе считает, или девчонкам из нашей школы, кто на меня равняется, искренне верит, что я как Софи Лорен в том фильме, где она меня играет и немцев убивает сотнями, как мух. Потому хочу себя испытать, чтобы уверенной быть – с парашютом прыгала, теперь мечтаю в аэроклуб, хотя бы на По-2 научиться летать, вот представляю, что Юрий ответит, когда мы в Москву вернемся и я ему об этом желании скажу. А пока что только кино мне и остается, роли героинь на себя примерять. И то, «Иван-тюльпан» как водевиль был, не всерьез – ну где вы в жизни партизан верхом на медведях видели? И кто на войне дуэльные правила соблюдает? Это к эпизоду, где я и Жерар Филип на шпагах деремся, а все смотрят, и русские и французы, про войну забыв? Сейчас больше на жизнь похоже – даже наш будущий великий режиссер сказал: «Люда, у вас отлично получается». А я всего лишь играю себя – вообразив, что это не кино, а всерьез.
Мы стоим на городской стене – гости из будущего, все четверо, и магистратские, и городская стража, и просто народ. Ждем возвращения послов к осаждавшим – шестеро самых уважаемых граждан города, представители всех гильдий, и еще настоятель католического храма, чтобы не было сомнений в их свидетельстве. И один из них – отец пани Анны (тоже моя роль). Ее снимем отдельно – мне переодеться минута, прямо поверх одежды из века двадцатого натянуть длинное и широкое платье с глухим воротом и длинными рукавами.
– Люся, ты хоть выражение лица меняй, – говорит мне Анна, – все ж героини твои разных эпох.
Внизу на поле солдаты католического войска вкапывают шесть столбов. Затем выводят и привязывают к ним всех шестерых посланников, обкладывают хворостом. Хотя Валя Кунцевич (взявший на себя роль военного консультанта) утверждал, что никто бы не стал в той обстановке возиться с кострами – поставить на колени и саблей рубануть куда проще. Расстрел – да вы что, в то время огнестрельное оружие уже было, но даже один выстрел из тогдашней «ручницы» – это такая процедура, да и порох дорог.
– А с чего бы главпопу так зверствовать? Не дурак ведь – должен сообразить, что легче убаюкать обещаниями, «ну а вешать будем после».
– Так вера ведь христова. Если ему предложили на распятии клятву дать. И нарушить – свои не поймут. Да и враги у Крамера есть – после в Рим донос напишут, что допустил святотатство.
Все против городских ворот происходит, а где бы горожане возвращения послов ждать могли? И на случай, если защитники Дрогобыча вылазку сделают, строится рядом полк немецких ландскнехтов – каски с рожками, как у солдат вермахта (немецкие трофеи и есть), только в руках пики, а не «шмайсеры». И важные паны на конях, и челядь, и просто зеваки, из вражьего войска.
Отец Анны кричит: «Все правда! Не сдавайтесь!» Услышат ли его – ну, вполне могут, дистанция метров двести, и ветер оттуда. Только и без этих слов все ясно – пощады не будет никому. Если даже своего же брата-монаха не пожалели.
Если тебе больно – плакать должна не ты, а те, кто в этом виноват. Я вскидываю винтовку – не дожидаясь ничьей команды или дозволения, хотя патроны холостые, как и положено в кино. Двести метров для СВТ с оптикой не расстояние. Первым (по жизни и по сценарию) должен умереть офицер, командовавший палачами. Затем – солдаты, что таскают хворост. Вот забегали, засуетились – но никто не сообразил укрыться, залечь, один лишь Крамер, гнида, сразу нырнул за чью-то спину.
Можно попробовать отбить приговоренных? Но воевода, командующий городским войском, отрицательно качает головой – врагов слишком много, они могут опрокинуть нас и ворваться следом в открытые ворота.
– Сейчас их будет меньше! – кричит партизанский командир. – Петруха, бей!
И вступает пулемет. МГ-42 с двухсот-трехсот метров по толпе в полный рост – это убойно. Немецкие кнехты картинно валятся рядами или разбегаются без всякого порядка, кто куда. А я бью на выбор, факельщики убиты все, вот настала очередь и важных панов на лошадях. Вот уже внизу перед воротами нет живых, кроме наших привязанных послов – и тела, очень много мертвых тел валяется вокруг. Воевода приказывает открыть ворота и выслать конный отряд. Сейчас послы будут спасены.
Но летят от убегающего врага зажженные стрелы – Крамер про пленников не забыл. И вспыхивают шесть костров. Так что всадники из города успевают лишь, разметав хворост, отвязать от столбов уже мертвые тела. Один лишь отец пани Анны еще жив. И успевает сказать, до того как умереть:
– Они хуже дьявола. Хоть и с крестами. Не сдавайтесь – никого не пощадят.
А после, по обычаям пятнадцатого века, к воротам подъедет от осаждавших парламентер, изъявит неудовольствие, как жители Дрогобыча посмели нарушить перемирие во время переговоров (да, тогда это считалось так – ведь на стены не лезли и ворота не ломали, и значит, стрелять не принято, ну а что послов убивали, это мелочи) и убить благородных панов Пшесвятского и Закржевского (о простых солдатах и кнехтах и речи нет). И передать, что «пан священник» Крамер своей властью отлучает город Дрогобыч от святой католической Церкви, пока не выдадите проклятых колдунов. Что есть очень серьезно – пусть большинство горожан православные, но ведь и католиков в Дрогобыче немало. И нам только бунта не хватало, а то ведь и ворота ночью откроют.
О мадонна, но как же это – ведь было, что добрые католики (а особенно богомерзкие протестанты), приходя на чужую землю, считали еретиками всех, кто не обратится тотчас же в их веру. А русские, православные, а теперь вообще безбожники, придя в Европу, никого не заставляют переходить в веру свою. И если Бог указал проявлять милосердие – то кто более ему угоден?
Ведь это было тогда, как я прочла книги по истории. Для поляков-католиков, православные русские были «погаными еретиками», недочеловеками, как всякие унтерменши для истинных арийцев. Вся разница лишь в том, что если не родившийся немцем не мог им стать – то схизматик, перейдя в католичество, становился полноправным польским паном. И главный мерзавец Крамер – символично, что он германец, а ведь живи в наше время, наверняка бы носил эсэсовский мундир. Хотя Йозеф Крамер, кто у нас был помощником коменданта Освенцима, и за это сдох препоганейше, не успев сбежать – не его ли потомок? То есть наш фильм – о войне с теми же фашистами, пятьсот лет назад?
Снято? Внизу встают «убитые», чуть дольше нужно, чтобы новые столбы вкопать и хворостом обложить. Кино снимаем – следующий дубль.

Львов, гостиница «Россия»  
По гостиничному коридору крались двое.
Шли, настороженно оглядываясь по сторонам – ощущая себя подпольщиками в лагере врага. Как герои «Молодой гвардии», чье имя взяла себе их организация. За истинный коммунизм, против комбюрократии и искажения ленинского курса.
– Этот номер, – сказал парень, – они точно обедают. Только начали – минут двадцать у нас есть.
Девушка промолчала. Лишь крепче сжала его руку. Это была уже не студенческая игра, а дело всерьез.
– Люба, если хочешь, внутрь не заходи. Я один, по-быстрому.
– Степа, нет. Марат сказал, мне как экзамен. И быстрее будет искать вдвоем. И подозрительно в коридоре стоять – а вдруг пойдет кто?
Они взглянули в конец коридора, где за поворотом должна была сидеть дежурная по этажу. Сейчас смена Вероники Павловны, а она иногда уходит перекусить, не оставляя подмены, «не хочу никого дергать». Работая здесь с июня электриком, Степа Карасев знал распорядок, имел доступ во все общие помещения и даже в номера (правда, лишь в экстренных случаях, если без присутствия жильцов), для чего ему под роспись был выдан специальный ключ, подходящий ко всем замкам. И дело было простое – найти бумажку (Марат подробно описал, как она выглядит), изъять, исчезнуть.
– Двери закрой!
– Сама знаю. Свет зажги. Чего это у них днем шторы наглухо, как затемнение?
– Так, наверное, утром еще ушли и не возвращались.
– Где тут выключатель? А, нашла! Ох, и живут же люди! Жируют, как буржуи проклятые!
– А кровать какая! Это тебе не на кушетке… Люб, а может, после нам, по-быстрому?
– Степ, ты дурак? Дело прежде всего! Ищи быстрее! Чего на приемник уставился?
– Да не помню я в этом номере такой радиолы. И марка незнакомая – «Рига-49», не слышал никогда. Наверное, завод ВЭФ делает, малой серией, для большого начальства. Смотри – работает, огонек индикатора горит.
– Значит, с собой привезли. И выключить забыли.
– Люб, смотри, деньги на столе! Ух ты, сколько – тысяч пять, не меньше! Возьмем, как трофеи!
– Степ, ты что? Мы ж комсомольцы, а не воры. Ищи быстрее – ты тут, я тут. Ой!
– Люб, ты что?
– Да тут целый шкаф – платьев и всего… Я такие лишь в кино видела, не носила никогда. И зачем ей столько? Одно на каждый день, второе на подмену, когда первое в стирке, ладно еще третье дозволительно, самое нарядное, на праздник – а тут с полдюжины, и все самый модный клеш-«солнце», как в кино! Ой, смотри, тут целых два плаща, и тоже самый модный фасон, «развеванчик» без рукавов! А сколько же у нее в Москве осталось? Вот шикует!
– Ей можно, она актриса. И муж у нее герой.
– И что с того? Помнишь, как Сергей Степанович «Происхождение семьи» Энгельса разбирал? Вот так знать и зарождалась – из тех, кто поначалу за свое королевство воевал. Ну, а прочие – в бесправное эксплуатируемое сословие.
– Люб, кончай трепаться, ищи! Эй, ты что делаешь?
– Степ, ну дай хоть миг на этой кровати поваляться. Как графине из того итальянского кино, что мы смотрели. Вот понимаю, что кровососы, эксплуататоры – а все равно завидно!
– Дурочка, вставай! Бумагу ищи! Я пока не нашел.
– Степ, ну какой ты занудный, ну что секунда изменит? Ищу, ищу, где тут еще может быть?
– А ты под тряпками посмотри. Женщины вполне могут и там спрятать. А я тут попробую.
– Эй, Степ, ты что, хочешь стол сломать?
– Бюро старое – я слышал, в таких часто тайники делают. На какую-то досочку или гвоздик нажать, откроется потайной ящик. Романы надо читать – где раньше тайную переписку хранили?
– Степ, так это ж гостиница, а не их квартира!
– И что? Вполне может быть секрет для особых постояльцев. Ты не смотри, а ищи!
– Да нет тут никаких бумаг! Ох, Степ, я даже не знала, что под платьем такое носят. Как думаешь, на мне смотрелось бы? Даже не шелк, а нейлон! Я себе одно возьму, она и не заметит, вон у нее сколько.
– Я Марату доложу о твоем моральном разложении. А он – Сергею Степановичу.
– Степа, ты дурак.
– Ты у меня поговори еще!
– Ой!
Дверь щелкнула, как затвор. И как в кино про шпионов – влетела в номер целая толпа, Степа с Любой даже рассмотреть не успели, сколько, как оказались на полу, лицом в ковер, руки за спину. Сразу карманы обшарили, все извлекли, Любу тоже ощупали всю, не облапывали, а именно проверили, не спрятано ли что под платьем. Затем больно вздернули за руку и приставили лицом к стене, внаклон, ноги широко, руки упереть, не шевелиться!
– Так, что тут – оружие, пистолет «тула-коровин» с полной обоймой. Удостоверение внештатного сотрудника МГБ, поддельное, уже статья. Билеты комсомольские, студенческие, рабочий пропуск. Граждане Карасев Степан, тридцать третьего года, и Потоцкая Любовь, тридцать пятого. Леший, свяжись с милицией, пусть пробьют информацию – есть ли такие среди уголовных со стажем.
– Мы не воры, – выкрикнул Степа, – а комсомольцы! Посмотреть захотелось, как советская буржуазия живет! Ай! Не бейте!
– Да это еще не битие, – был ответ, – вот в лагере хлебнешь. Ничего, лет через десять вернешься другим человеком. Из комсомола, ясно, вон, о партии и думать забудь, о высшем образовании тоже – назначат тебе место жительства где-нибудь в Тюменской области или в степях Казахстана, без права выезда дальше райцентра, будешь так всю оставшуюся жизнь. Юр, я правильно УК вспоминаю, это им положено?
– Не положено! – крикнула Люба. – По закону, это статья… Тут даже «со взломом» нету, а значит, не больше трех лет. И без высылки и поражения в правах, на первый случай.
Она слегка повернула голову, скосила взгляд. В номере кроме них было шестеро. Сама Лючия, ее муж-герой, еще двое в штатском, но с военной выправкой, и что странно, две женщины, выряженные как фифы. И еще кого-то послали в милицию позвонить.
– Гражданка Потоцкая – студентка юрфака, – сказала одна из женщин, – но кое-чего не понимает. Валь, ты ей как практик разъясни. Только не пугай девочку, а то она вообразила себя подпольщицей в лапах гестапо.
– С радостью, Анна Петровна, – ответил тот, кого назвали Валентином. – Значит, так, граждане воры, влезли вы не к кому-то, а к самой Лючии Смоленцевой, которая в данный момент в кино снимается по государственному заказу – то есть она тут вроде как при исполнении, а не частное лицо, что уже есть обстоятельство отягощающее. Во-вторых, напомните мне, гражданка Потоцкая, как в УК определяется «бандитизм» – большая сплоченность, когда на дело вместе идут, наличие оружия хотя бы у одного и осведомленность о том прочих. Товарищ Сталин указал, что при коммунизме преступности быть не должно, а организованной особенно – и оттого суды сейчас весьма склонны лепить бандитизм в любом случае, когда злодеев больше одного и у кого-то даже паршивый ножичек в кармане обнаружен, ну а по этой статье положена минимум десятка со всем прилагаемым. А у вас ствол – из чего следует в-третьих, самое для вас паршивое: вы можете доказать, что замышляли всего лишь кражу, а не покушение на убийство? При том что, согласно советскому закону, покушение наказывается равнозначно как совершенное преступление, «если в незавершенности деяния нет заслуги обвиняемого».
– Степ, ты не бойся, – сказала Люба, – ничего они с нами не сделают. По закону, презумпция невиновности…
– Двойка, – ответил Валентин, – в реальной практике сейчас презумпция – это лишь касаемо самого факта совершения преступления. А когда сей факт доказан, вас с поличным поймали, то уже вам надо доказывать, что вы не замышляли наиболее тяжкого из возможных намерений. Иначе бы любой бандит, кто на темной улице, «жизнь или кошелек», мог бы сказать: «А я убивать вовсе не собирался – и потому не разбой, а грабеж, более легкая статья». Товарищ Смоленцева имеет приговор от ОУН-УПА, и дело наверняка на контроле будет, мне даже страшно представить, с какого верха – так что прокурор вполне может квалифицировать не только покушение и бандитизм, но еще и «по политическим мотивам», а это уже «четвертной».
Степа вдруг срывается с места, оттолкнувшись от стены руками, и бросается к окну. Мимо Лючии – разве сможет хрупкая и невысокая женщина остановить рослого парня? Но мягкий «протягивающий» блок левой и одновременно удар правой в лоб, основанием ладони, – голова Степы откидывается назад, не успевает за ногами, и смачный звук падения на спину, разве что ковер чуть смягчил. Тот, кого назвали Валентином, тут же оказался рядом, больно вздернул Степу за руку вверх – ай, локоть вывихнешь! И резко, без замаха врезал под дых, так что Степа согнулся вдвое. И еще спрашивает, участливо лыбясь:
– Больно? Потерпи, пройдет, вдохни глубоко, еще раз. А представь, как лежала бы твоя тушка на асфальте после полета с четвертого этажа. Вся изрезанная стеклом, пока бы ты двойную раму вынес.
– Хочу умереть комсомольцем! А-а-а! Руку сломаешь!
– Комсомольцы ворами не бывают. А ты, сука, еще и меня оскорбил, обозвав буржуазией. Что ты, тридцать третьего года рождения, сделал для страны и народа, чтобы мне, на фронте две Звезды Героя получившему, такое говорить? И напомни, у Маркса сказано, буржуй тот, и только тот, кто частную собственность имеет – не просто имущество, а капитал, который крутится в обороте и прибыль дает. И какой капитал у меня, или вот у товарища Смоленцевой? А коль завидно тебе, так сделай для СССР то же, что и мы, и уж поверь, Родина тебя не забудет! Ну а раз ты сам выбрал другое – то не обижайся, что лучшие годы проведешь за решеткой. В компании с самой гнусной мразью – ты ведь знаешь, что тем, для кого Родина не пустое, дозволено было свою вину на фронте искупить, так что сейчас за колючкой кайлом машут лишь самые гниды, кто думал, а может, при фашистах будет не хуже, ну еще предатели – бывшие власовцы, полицаи, бандеровцы. Теперь они для тебя будут «свои».
– Мы не воры! – крикнул Степа, снова приставленный к стене. – Мы комсомольцы, сознательные. «Молодая ленинская гвардия», за истинный коммунизм!
– Не смей, молчи! – крикнула Люба. – Мы же клятву давали своих не выдавать!
– Клятву давали? – сказала та, которую назвали Анной Петровной. – Так своих выдавать врагу нельзя. Значит, мы для вас враги? И еще «Молодой гвардией» назвались, это в честь героев Краснодона, о которых Фадеев написал?
Степа кивнул. Анна взглянула на одного из парней, приказала – представься.
– Сергей Тюленев, – ответил тот. – Да, тот самый. После освобождения Краснодона в декабре сорок второго пошел добровольцем в морскую пехоту – Днепр, Висла, Одер, затем Зееловские высоты, Гамбург и Киль, до Копенгагена мы не дошли, немцы капитулировали раньше. И еще Курильский десант сорок пятого – в совокупности за все Герой и три Славы. Мы были той, настоящей «Молодой гвардией» – а вы кто? Теперь еще и нас врагами считаете, вы за ленинские идеалы – а мы тогда были за что?
– Мы против коммунистической бюрократии! – выпалила Люба. – За то, чтобы было как при Ильиче. Чтобы всех выбирали, и никаких привилегий.
– Молоды вы, чтоб то время помнить, – усмехнулась Анна, – вот у меня отец – член РКП с 1919 года. Я в двадцать втором родилась, помню чуть больше вашего. Валь, я думаю, с этими молодыми людьми можно в нормальной обстановке разговаривать. То есть разрешить им опустить руки и отойти от стенки.
Сесть Степану и Любе не предложили. Они стояли как революционеры на суде – в том фильме, где Желябова и Перовскую в конце вешать везут.
– И что нам с вами делать? – спросила Анна Петровна. – Или сейчас вызываем милицию, и будет все как наш товарищ сказал: и суд, и срок от десятки до двадцати пяти, и последующее поражение в правах. Или вы нам все рассказываете, а мы решим. Валь, ну жалко ребят, может быть, они просто по глупости влезли в это дело?
– Они человека убили, – резко сказала Лючия. – Если не сами, так причастны. Ганна нашим, советским человеком была – и не верю я, что она сама. Такие, как эти, ее в петлю и сунули! Пусть теперь ответят, по справедливости и закону!
– Мы не виноваты! – выкрикнула Люба. – Я там не была, но мне Маруська Брыль рассказывала. Что там Ганке сказали, что коллективно сообщат куда надо, что ее Игорек против партии и товарища Сталина что-то ужасное замышлял и сама она была его сообщницей и всех подбивала в свою банду вступить. Если она сама не решится, не заставит никого на себя грех брать. Я не знаю – но вроде Маруська не врала. Она смеялась еще, вот что любовь-морковь с людьми делает.
– Не заставит никого грех брать? – зло спросила Лючия. – То есть девушке сказали: или сама повесься, или мы тебе поможем, да еще и клеветой обольем? А она, по малодушию, послушала. За вашу «идею»!
– Сергей Степанович говорил, надо не колеблясь жизнь за идею отдавать, – выпалил Степа, – струсишь, так все равно убьют, только без пользы для дела.
– Сергей Степанович Линник, заведующий кафедрой марксизма-ленинизма в университете? – спросила Анна – Знаем мы про его кружок «Юный марксист» и чему он учит. И это он вам приказы отдает, как глава «Молодой ленинской гвардии»?
– Нет, вы что? Сергей Степанович нам только политграмоту разъясняет. Что Ленин писал, и Маркс с Энгельсом. А в «Молодой гвардии» нам Марат Лазаренко говорит, что делать, а он комсорг факультета! А Сергей Степанович про «Молодую гвардию», возможно, и не знает – по крайней мере, он никогда нам про нее не говорил, ни в кружке, ни на занятиях.
– Дурак ваш Сергей Степанович, – сказал Юрий Смоленцев, – по уму надо, чтобы те, с другой стороны, за свою идею жизнь отдавали. А самому погибать – лишь когда иного пути выполнить боевую задачу нет. И какая необходимость была девушку убивать, ради какой цели?
– Да не знаю я! – выкрикнула Люба. – Не было нас там. Говорю же, что лишь от Маруськи слышала. Те, кто тогда собирались, это у Сергея Степановича вроде актив, самые доверенные.
– А те, кто к вокзалу ходил? Там же из восьмерых пятеро даже не университетские. И тот же Горьковский – сержант ГБ, а не студент.
– Так к Сергею Степановичу многие ходят из народных дружин. Которые на заводах, по учреждениям и даже по жилтовариществам собирались, когда тут с бандеровцами была война. И сейчас еще на улицах за порядком следят. У молодежи во всем Львове это считается вроде как почетным – если ты в дружине, за тобой сила и закон.
– Люберы местного розлива, – произнес Валентин (этих слов Степан и Люба не поняли), – и вам, значит, было приказано сюда прийти и что найти?
– Марат сказал, Ганна клеветническое письмо написала, где нас всех грязью поливает, – ответил Степан, – и отдала актрисе, Смоленцевой, ну а та в Москве самому товарищу Сталину покажет. И чтобы наше честное имя не пострадало, надо было это письмо изъять незаметно. А чтобы саму Смоленцеву тронуть, да вы что?!
– Потому пистолет у тебя был в кармане, – заметила Лючия, – чтобы меня, как Ганну, если бы я вернулась вдруг и вас бы застала?
– Нет, вы что? Оружие – лишь для уверенности. Ну, и припугнуть…
– Меня, этим? – усмехнулась Лючия. – Мальчик, я вблизи видела и настоящих живых эсэсовцев, и бандеровцев, так все они трупами стали, а я с тобой разговариваю. И повезло тебе, что даже показать свой пистолетик ты не успел – или лежал бы сейчас, остывал, после бы твою кровь с ковра смывали.
– Для тебя оружие фетиш, а для меня – рабочий инструмент, – подтвердил Валентин. – Ты хоть когда-нибудь в человека стрелял? «Припугнуть» – а ты знаешь, что для таких, как мы, твой показанный ствол – это сигнал, что игра пошла насмерть и тебя надо убивать? А в иных случаях наличие оружия может твою жизнь резко осложнить – были бы вы сейчас подпольщиками, а мы гестаповцами, ждала бы вас пыточная, а после расстрел, девушке еще и изнасилование в особо изощренной форме и толпой. А не будь у тебя пистолета, могли бы дурака включить, что захотелось с девушкой уединиться культурно, виноваты, но только в этом. И липовая ксива ГБ из той же оперы – кстати, откуда она у тебя? Сам нарисовал?
– Марат дал, – ответил Степа, – припугнуть кого, спросить.
– Дяде Пете или тете Дусе показать, которые настоящих удостоверений МГБ не видели, – усмехнулся Валентин, – но брать с собой на дело, где светить ее, очень возможно, придется перед людьми знающими, это глупость несусветная, готовая улика. Даже не представляю, как бы вы против гестапо играли, или хотя бы даже против бандеровского СБ. Ни черта не умеете, а туда же… И что теперь с вами делать?
– По закону поступить, – сказала Лючия, – сами знали, на что шли.
– Ну зачем так? – ответила Анна Петровна. – Может, они еще не безнадежны. Юр, а ты как думаешь?
– Раз никакого вреда они причинить не успели, можем и отпустить, – сказал Смоленцев, – и даже отдать им то, за чем пришли. Жалко ведь глупых – если те, кто их послал, окажутся недовольны, найдут завтра еще два тела в лесополосе. Разумеется, при условии, что они запишут все, что рассказали. И на вопросы ответят.
– Я ничего писать не буду, – с отчаянной решимостью заявил Степа.
– Ну, тогда прости: если ты не с нами, то против нас, – ответил Смоленцев. – Вам Сергей Степанович ваш не говорил: «бойтесь равнодушных»? Некогда нам с вами философию разводить – и не мы к вам, а вы к нам без приглашения пожаловали, так что без обиды. Или ваша исповедь, или милицию вызываем. Да, во втором случае ваши как раз узнают после, что вы нам успели рассказать, и предателями вас считать будут. Сюда глянь.
Он поднялся, подошел и показал Степану и Любе предмет, который все время разговора держал в руках, похожий на портсигар или зажигалку. На плоской грани засветился экранчик, и Степа с Любой с изумлением увидели и услышали то, что было в этой комнате несколько минут назад. Телевизор – но цветной, с таким качеством изображения, а главное, могущий снимать, записывать и воспроизводить?!
– Ну вы и… – только выговорил Степа.
– Я вас обманывал? Обещал, что не будет записываться?
– Но про Сергея Степановича я ничего не напишу!
– И не надо. Пиши то, что только что говорил. И к вам, гражданка Потоцкая, это относится.

Через полчаса  
– Ну что, закончил свое писание? Подпись и дата не тут, а в конце листа. Вот так, правильно. А теперь после основного текста добавь еще абзац. Вот по этому образцу – обязательство сотрудничать и сообщать.
– Да как же…
– А по-твоему, это будет справедливо, что кто-то и дальше станет подбивать наших советских студентов выступать против линии партии и слов товарища Сталина? Как вам сказали, что знают,  как правильно, как надо – и вы едва в тюрьму не пошли по собственной глупости. И не беспокойся, мы не МГБ.
– А кто?
– Документ смотри – Служба партийной безопасности. Отвечаем не за ловлю врагов-шпионов, а как раз за соответствие реальной жизни, коммунистической идее и линии Ленина – Сталина. То есть на государственном уровне заняты тем, что вы пытаетесь по-дилетантски. Вот так, записал? Умница. Теперь вы, Люба. Все правильно. Ну что, Анна Петровна, можем отпустить ребят?
– И даже отдать им, что искали, – кивнула та, кто была здесь старшей (даже главнее Юрия Смоленцева и Лючии). – Люся, передай.
Степа схватил лист, отпечатанный на машинке под копирку. Вместе с Любой быстро собрали со стола свои вещи, что там лежали – включая и Степин пистолетик, без патронов.
– Стой, куда? – с ленцой произнес Валентин. – Мы еще не завершили. Допрос закончен – начинается инструктаж. Вы понимаете, что раз такая игра пошла, что всерьез убивают, – вас тоже могут, как Ганну? Что своим расскажете?
Степа лишь пожал плечами.
– Как-нибудь отбрешусь.
– Как-нибудь не выйдет. Учитесь у нас – кто в эти игры всерьез играл, с настоящим врагом. Примем с большой вероятностью, что у вашей организации еще люди в гостинице есть, о которых вы не знаете, это ведь азбука подпольной работы. Или в милиции, куда мы о вас делали запрос. Если ваши узнают, что вы тут задерживались и имели с нами разговор – как вы объясните?
Степан и Люба задумались.
– Услышав, как дверь открывают ключом, и сообразив, что это вернулись хозяева, вы успели броситься на кровать, раздевшись частично или полностью. И дальше твердили как партизаны, что никакого злоумышления, просто гостиничный электрик привел девушку в номер-люкс, потому что просто негде, вы ведь общежитские оба? Вас, конечно, промывали с песком и делали внушение – но личного досмотра не провели, так что подумай, в какое место и кто из вас эту бумагу успел спрятать. Ничего серьезного не усмотрели, пожалели, отпустили. Такова ваша легенда, на которой вы насмерть должны стоять, как бы вас ни запугивали. Теперь пройдемся по деталям и порядок связи обговорим…

Мозес Горцмен, американский журналист  
Мойша Гарцберг был истинным американским патриотом.
Поскольку его бизнесом была торговля. Абсолютно всем, чем подвернется, но самое выгодное – это информация. Причем самая дорогая – даже не та, за получение которой кто-то готов заплатить, а та, за которую платят, чтобы никто больше не узнал. Жизненный путь Мойши был причудлив и тернист, включая службу в японской разведке, после краха Японии в сорок пятом наш герой, удачно избежав русского плена, прибился к американской оккупационной администрации, сначала в Японии, а затем в Китае, вот где было подлинно золотое дно! Мойша был неглуп и быстро понял, что шантажировать американских хозяев – это дело дохлое изначально: по той простой причине, что в зоне американских интересов любой обладатель американского паспорта, а тем более американских погон, всегда прав по определению в любом споре с тем, кто этими волшебными атрибутами не обладает. Зато доить желтомордых, имея за спиной американцев, это верное, выгоднейшее и безопасное дело. Особенно если тебя (за малую долю в бизнесе) есть кому прикрыть.
Вторым уроком Мойши (полученным именно сейчас, когда за его спиной стояла реальная сила, а не какой-то ротмистр российской жандармерии) было, что честность и бескорыстие – это лучший товар. Когда какой-нибудь желтый мошенник пытался Мойшу обмануть, как это выгодно было, сначала разыграть невинную жертву, а после спустить на обидчика «кавалерию из-за холмов» и не успокоиться, пока не вытрясти из своего врага абсолютно все, до последнего гроша. Результатом был имидж безжалостного борца с коррупцией, неофициального надзирающего за распределением американской помощи в воюющем Китае – и надо было знать китайские реалии, чтоб понять, насколько хлебным было это занятие. Да любой китайский «генерал» готов был лизать Мойшины ботинки! Ну, а когда было принято решение о вторжении с севера в коммунистический Вьетнам – Гарцберг увидел в том перст судьбы.
– Пятьдесят три процента нашей помощи ушло не по назначению, – сказал генерал Харпер, глава военной миссии в Южном Китае, прочитав доклад Мойши. – Всего пятьдесят три, пять лет назад по пути к фронту исчезало девяносто восемь процентов! Это великий успех, в том числе и вашим трудом, мистер Горцмен! И Америка вас не забудет.
И никто не узнал, что реальная цифра, должна быть минимум на два процента больше – учтя и то, что оказалось у Мойши в кармане. Целых два процента суммы, что США потратили на подготовку всей китайской армии к вьетнамской войне. Еще десяток подобных сделок – и Мойша будет столь же богат, как Дюпон. Правда, возникали некоторые проблемы с ликвидностью и легализацией этих активов – но ведь лучше иметь такую собственность, чем не иметь никакой? А сколько можно прихватить в завоеванном Вьетнаме, ведь если гоминьдановский Китай – это все-таки союзник, то страна, только что освобожденная от коммунизма, это абсолютно бесправная и беззащитная добыча, готовая к разделке.
Третий урок, усвоенный Мойшей, был, что вопреки расхожему убеждению, деньги важный, но не самый главный аспект. Когда некий Чин взял немаленькую сумму, обещав выдать заветный паспорт, а затем прискорбно разводил руками: «Ай эм сорру, я обещал старания, но не результат», – и предъявлять претензии было бесполезно. Более высокий статус («белого человека», ну а нижестоящие – это «негры») автоматически подразумевал, что деньги и прочие ценности, принадлежащие «неграм», это твоя законная добыча, ну а быть «негром» с деньгами означало (к великому сожалению Мойши) перспективу всего лишиться, как только любой «белый» соизволит обратить внимание на твой достаток. И входным билетом в клуб белых людей был американский паспорт – ну отчего жизнь несправедлива, раз его сумел получить какой-то Фаньер, и всего лишь за изобретение «вирусной болезни коммунизма»! Что ж, если нельзя войти в дверь, влезем через окно – ведь Мойша и прежде не только торговал информацией, но и нередко сам сочинял ее, «репортажи о преступлениях коммунистического режима», и это также было весьма выгодным делом, продавать американским и европейским газетам душещипательные описания красных зверств – к тому же статус американского (без упоминания о действительном гражданстве) журналиста Мозеса Горцмена (первоначально был Майкл, но отчего-то перескочило на Мозес) был неизмеримо выше, чем коммерсанта Мойши Гарцберга. Публика хочет прочесть о зверствах Вьетконга – она получит этот товар!
Потому Гарцберг решил лично принять участие во вьетнамской экспедиции – хотя в Китае (после своих японских приключений) благоразумно предпочитал не приближаться к линии фронта ближе сотни миль. Однако успех тут был несомненен – экспедиционная армия генерала Ван Гуайлина (в Китае, наверное, у девяноста процентов населения одна из трех фамилий: Ван, Ли, Чжан) была не толпой голодранцев, вооруженных палками, а настоящая армия, в еще необмятых американских мундирах, с американским оружием, на американских машинах – десять дивизий, двести тысяч солдат, вполне прилично обученных американскими инструкторами (по крайней мере, сносно совершая тактические перемещения на поле перед взором высокой комиссии). И всего сто тридцать миль, двести километров от границы до Ханоя и Хайфона. При том что у вьетнамцев, как установлено разведкой, в этом районе находятся (в худшем случае) вдесятеро меньшие силы. Считая скорость марша по плохой дороге (ну откуда тут автострады), двадцать в час, уменьшим еще вдвое с учетом вьетнамского сопротивления – сто тридцать миль, это тринадцать часов до победы. Ладно, вычтем еще ночь, когда нормальные люди отдыхают – все равно к концу вторых суток мы будем принимать в Ханое капитуляцию коммунистов. Конечно, какие-то коммунистические бандиты не покорятся и снова убегут в джунгли, но о том пусть после у генералиссимуса Чан Кайши голова болит, завоеванное удержать.
Границу пересекли в походной колонне. Где-то впереди слышалась стрельба. Машины едва ползли, со скоростью пешехода, а через час и вовсе остановились. Гарцберг побежал к майору Кейси (главе советников США, прикомандированных к армии вторжения), застал его в компании самого китайского командующего. Оказалось, что перед наступающей армией лежит город Лангшон – но проклятые вьетнамцы, вместо того чтобы бежать, заняли оборону и стреляют, и убивают героических китайских солдат!
– Вот проклятые желтомордые, – сказал Кейси, – будь на их месте Японская Императорская армия, они совершили бы обход по джунглям, и этот городишко сам упал бы нам в руки, как спелый плод. Но китаезы умеют лишь толпой лезть вперед прямо по дороге и сразу отступать при малейших потерях. «Мясо» не жалко, его в Китае достаточно – но лично я надеялся сегодня обедать уже в цивилизации, а не походно-полевой обстановке. Сейчас развернем артиллерию – и вьетнамцы пожалеют о своем упрямстве.
На это ушло еще пара часов. Наконец командир артиллеристов телефонировал генералу Ван Гуаймину, что гаубицы на позициях, связь с корпостом на передовой установлена, данные стрельбы по карте рассчитаны, можно открывать огонь. Генерал мяукнул в трубку «Дозволяю», и залп прогремел победным салютом, из всех стволов, без пристрелки, как на полигоне. После чего рация завопила: «Вы куда целились, бараны, ваши снаряды попали по нам!» То ли карта оказалась неточна, то ли с корректировкой напутали. Генерал орал в трубку радиотелефона – как понял Гарцберг, передовые роты поспешно отступали, и некому было даже корректировать огонь. Наконец удалось восстановить порядок, опытным путем подобрать дистанцию, и пушки стали обрушивать центнеры стали и тротила на многострадальный Лангшон. Но уничтожить всех вьетнамцев не удалось, когда китайцы пошли вперед, то снова напоролись на довольно меткий огонь пулеметов и минометов. В завершение дня начался тропический ливень, небеса просто прорвало, текло так, что в метре было ничего не видно – а дорога превратилась в подобие болота, где даже танки и тягачи садились на брюхо, и чтобы протолкнуть вперед джип, нужны были усилия десятка солдат (а на грузовик и взвода было мало). Гарцберг проснулся утром будто избитый, промокший, искусанный москитами. А вьетнамцы из Лангшона ночью ушли, увели всех жителей, успели угнать все паровозы и вагоны, взорвать железнодорожные пути и даже демонтировать и вывезти часть оборудования железнодорожных мастерских.
Весь следующий день Мойша работал – в сопровождении взвода солдат, вытребованных для охраны, носился по улицам первого вьетнамского города, освобожденного от коммунистической тирании, делая фотоснимки. Удалось найти нескольких стариков, не успевших или не захотевших эвакуироваться, Мойша сфотографировал и их, «жители Вьетнама радуются, что стали свободны», их интервью прессе после сам сочиню – через час он запечатлел и расстрел этих же людей, мелким планом, чтоб не видно было лиц, «казнь коммунистических функционеров». Армия не слишком рвалась вперед, желая подтянуть тылы (и, конечно, пограбить, что в городе осталось ценного), к тому же погода совершенно не располагала к передвижению по окончательно размокшим дорогам, дожди лили ежедневно – прошло еще целых три дня, пока китайцы наконец решили идти дальше.
– Черт бы побрал тех в штабе желтомордых, кто придумал столь гениальный план! – ругался майор Кейси. – И наших, кто его одобрил. Сам дьявол придумал Вьетнам, как адскую ловушку для любого агрессора – из Китая на юг есть лишь две дороги, одна вдоль побережья, по второй сейчас мы идем. Лангшон стоит в долине, а дальше начинаются горы, заросшие лесом, по которым, кроме этого пути, лишь тропы есть, по которым и пеший пройдет с трудом. Да еще и погода – даже в справочнике написано, что в Тонкине сезон дождей, с мая по сентябрь, подождать не могли, когда дороги будут сухие, «по политическим мотивам, необходимо немедленно, сейчас»! В этих местах, и при таком климате, нормально воевать могут лишь дикари, вроде япошек и негров. И еще русские, конечно!
Гарцберг удивился: а разве русские не дикари в глазах настоящего американца? И они все ж обитают на севере, в холодной тайге, и никак не могут быть привычны к вьетнамской жаре и ливням.
– Те, кто может сбросить на тебя пятьсот килотонн, уже не дикари, – ответил Кейси, – а воевать они могут везде. В сорок пятом я был в штабе у Дуга, тогда еще лейтенантом – и помню, как наши парни шутили, если бы сам сатана посмел напасть на Россию, кончилось бы тем, что русские захватили ад, вытащили его владыку на свет и вздернули на своей Красной площади, как бешеного Адольфа. Вот почему нам сейчас приходится терпеть их существование в нашем мире – когда у нас будет больше Бомб, мы заговорим с Советами по-иному.
После Лангшона лучше не стало, колонны едва ползли, зато стрельба впереди слышалась чаще и сильнее. И все чаще на обочинах были видны разбитые и сгоревшие машины, и трупы китайских солдат, валяющиеся в грязи, никто их не убирал. Затем обстреляли уже и их самих – Гарцберг, Кейси, еще с десяток высокопоставленных американцев и китайцев лежали в канаве, в грязи, вместе с простыми солдатами, а по дороге и обочинам вдоль колонны вставали минометные разрывы (как сказал Кейси, калибр три с четвертью дюйма, не меньше полной батареи). А когда все закончилось, надо было думать, как себя в чистый вид привести – но это были пустяки в сравнении с теми китайцами, кому не повезло, их тела просто стянули за обочину и бросили, не забыв снять обувь и не пострадавшие предметы обмундирования и амуниции.
– Напрасно стараетесь, – сказал Кейси, – думаю, нам еще не раз придется падать в грязь. И лучше не выделяться своим видом среди рядовых китаез – поверьте моему опыту, так куда безопаснее.
Правоту этих слов Гарцберг понял через полчаса – когда снайпер убил китайского офицера, с важным видом орущего на солдат, вытаскивающих штабной автобус из очередной грязной лужи. Пулеметы с бронетранспортеров обрушили поток свинца на безмолвные джунгли – и снайпер больше не стрелял, был убит или просто убежал, неясно. Вскоре колонна стала намертво – как сказали в штабе, впереди по дороге вьетнамцы заложили мины, а затем обстреляли образовавшуюся пробку из чего-то крупнокалиберного, так что там сейчас кровавая каша, до завтра не растащить. Стояла удушающая влажная жара, дополняемая зловонием из канав – туда бегали облегчаться китайские солдаты со всей многотысячной колонны (явно жалея, что столь ценное удобрение расходуется не на собственное поле). Мойша с ужасом представил, как он, в наскоро отчищенном мундире (без погон, но для китайцев любой белый в форме – это господин) плюхнется в эту выгребную яму, если снова будет обстрел. Хорошо, хоть кончился дождь и небо немного прояснилось. Вернее, Мойша по наивности думал, что это хорошо.
Свист реактивных турбин в небе. И крик майора Кейси: «Ложись!» Дорога впереди у поворота вспыхнула огнем. Гарцман, забыв про брезгливость, бросился в канаву. Совсем низко, как показалось Мойше, пронеслись бомбардировщики, похожие на трезубцы. Штабные машины остались целы, но всего в ста шагах и дальше вперед все горело. Откуда у вьетнамцев такие самолеты?
– Русские Ил-28, – озабоченно сказал Кейси, – кажется, мы в полном дерьме. И конечно, там в кабинах не вьетнамцы сидят. Слава господу, на нас у них напалма не хватило – или были бы мы сейчас поджаренными.
И добавил, без насмешки:
– Вы оботритесь, мистер Горцмен. В боях на Янцзы в прошлом году мне не повезло попасть под налет русских штурмовиков – не реактивные, но когда их много, и они делают на вас уже шестой заход, пробирает до кишечника не только китаез.
Мойшу трясло так, что он даже не сразу ощутил неприятность, с ним случившуюся. Проблемой было еще найти туалетную бумагу – под рукой оказалась лишь газета. И здесь этот ловкач Фаньер – с его последним комиксом, где русская ведьма Люцифера, воплощение зла и порока, ночами летает меж нью-йоркских небоскребов на реактивной метле с красной звездой, творя самые изощренные злодейства, а благородный герой капитан Америка (портретное сходство с самим Фаньером) за ней гоняется на «кадиллаке»-вертолете. Сколько же этот бездарный проходимец заработает – вошедший в долю с правообладателями «капитана Америки», раз рисует такое? Мойша с яростью растерзал газету и использовал по назначению – жалея, что это была не рожа самого Фаньера. Ничего, вот попаду наконец в Штаты, полноправным американским гражданином, посмотрим тогда, кто будет более успешен и богат!
Генерал Ван Гуаймин отбыл в тыл «для получения политических консультаций». Майор Кейси остался – сказав, что по радио передали, главной целью русского авианалета был Лангшон, куда вошли тылы нашей армии, так что у нас теперь хорошо, если половина горючего и боеприпасов остались, и обозная обслуга вся разбежалась, кто и уцелел – а по нам лишь попутно зацепило, и неизвестно, где сейчас безопаснее, до передовой почти двадцать миль. И если нам не пройти это расстояние, то и обратное верно, вьетнамцы до нас не достанут, иначе чем рейдами диверсгрупп.
– Вьетконг – это отличная легкая пехота для джунглей. Сейчас они пытаются развиться в сторону полноценной армии, с артиллерией, танками – но пока что у них с этим большие проблемы. Если даже у нас, среди танкистов, водителей, наводчиков, саперов, радистов – очень много не китаез, а наемников-азиатов из более культурных стран, Филиппин, Малайи и даже Японии. Последние из перечисленных – самого лучшего качества, но, к сожалению, у них с китайцами такая дружба – до смертоубийства, и с полной взаимностью. А у вьетнамцев с этим совсем плохо, русских инструкторов слишком мало, и они дороги, чтобы на каждое такое место посадить. Потому вьетконговцы как осы: умеют больно кусаться, но к правильному сражению неспособны. Так что у нас еще есть шанс одной лишь массой продавиться через эти проклятые горы – а на равнине нас уже будет не остановить. Ну, а сколько желторылых при этом сдохнет, не беда, новых наймем.
Мойша осведомился, что тогда стоим, какая обстановка, «записать для истории». Кейси взглянул вперед, где китайские солдаты работали, как сонные мухи, расчищая дорогу, сгребая в стороны обломки и трупы – и бросали свое дело при каждом выстреле из леса (опять проклятые снайперы!), офицеры же благоразумно не стремились показываться и торопить.
– Еще у вьетконговцев есть русские «тюльпаны». Это такая дура, калибром в девять с половиной дюймов, от ее попадания воронка во всю ширину этой дороги и глубиной в человеческий рост. Если попадете под такое, мистер Горцмен, то совет, бегите как можно дальше от мишени, то есть дороги – в канаве не спасетесь. Хорошо, что нет авиации – в отличие от китайских комми. Русские же, к сожалению, не были учтены. Теперь наш Госдепартамент заявит Сталину протест, обвинив в нарушении джентльменского соглашения, «только желтые убивают желтых». А нам лишь надеяться, что этот авиаудар был первым и последним. Пока же своей воздушной поддержки и прикрытия у нас не будет – если русские прислали сюда реактивные бомбардировщики, то наверняка и «миги» тут тоже есть, и посылать против них поршневые, какие только пока и наличествуют у Чан Кайши, это самоубийство, пилоты просто взбунтуются, «мы не камикадзе».
Отчего же Соединенные Штаты нам не помогут? Это возмутительно, что красные жгут напалмом солдат свободы и демократии – ладно, желтых солдат, но раз они сейчас воюют за наши идеалы, то вроде как уже не туземцы, а в статусе белых людей. Лишь мы, во имя высокой идеи, имеем право убивать тех, кто против свободного мира – а красные, сопротивляясь, совершают преступление, которое должно караться по международным законам. Отчего президент Эйзенхауэр не прикажет сбросить атомные бомбы на этот проклятый Вьетконг – как велел на каких-то египетских бандитов? Будь на его месте великий Дуг Макартур, уж он не колебался бы ни минуты. Убивать вьетконговцев тысячами, миллионами – ну а дипломаты после отпишутся. Или кто-то хочет, чтобы красные захватили мир?
– У них тоже есть Бомбы, – ответил Кейси. – Что до меня, то я не желаю победы красных, но стать жареной шанхайской тушкой хочу еще меньше.
Китайцы устраивались на ночлег – кому повезло (в большинстве офицеры и сержанты) в машинах, под брезентом, а солдаты укрывались от дождя под машинами, ложась прямо на землю. Мойша, как подобает белому человеку, устроился в штабном автобусе вместе с Кейси и еще двумя американцами, после походного ужина – галеты и тушенка. Мойше снилось, что он в «Хилтоне», в постели с кинозвездой – с той самой блондинкой, вот имя не вспомнить, что в прошлом году прилетала в Шанхай вдохновлять американских солдат. Вот сейчас будет неземное блаженство – и тут лицо кинодивы расплывается, волосы чернеют, и вот уже Люцифера скалит свои клыки, сейчас укусит и коммунизмом заразит! Гарцман отшатнулся, полетел с кровати, куда-то как с обрыва. Что за жуткий грохот? Больно ударился рукой и боком. Что это?! Автобус лежал на боку, снаружи раздавались вопли. И запах бензина – если бак поврежден и течет, сейчас все мы сгорим!
К счастью, заднее окошко было рядом. Мойша, извернувшись, вывернулся наружу. Тут снова ударило – раз, другой, третий, и вдоль дороги поднялись громадные разрывы, грузовик рядом разнесло в мелкие щепки. Это и есть ужасные «тюльпаны»? Охваченный страхом, Гарцберг побежал, спотыкаясь и падая, успеть оказаться подальше до следующего залпа. Что это за люди рядом, в темноте, эй, зачем вы меня хватаете, я американец! Но его не слушали, а умело и жестоко скрутили руки, накинули веревку петлей на шею, как скотине, и ударами, пинками погнали куда-то в лес. А позади, на дороге, послышалась автоматная стрельба и взрывы гранат. Это вьетконговцы?!
– Вы не имеете права, я журналист, некомбатант!
В густом и на вид издали непроходимом лесу оказались на только тропинки, но даже дороги, не различимые сверху под сомкнутыми кронами деревьев. Мойшу тащили, как собаку на поводке, подгоняя весьма болезненными ударами, и он бежал, задыхаясь: вьетнамцы – это такие же дикие азиаты, как японцы майора Инукаи, просто забьют до смерти и бросят тело здесь! Затем откуда-то появилась машина, вроде джипа, Гарцберга кинули в кузов, как мешок, сами уселись по двое вдоль бортов. Темно, не видно ничего, особенно когда лежишь мордой вниз – но ехали долго, вот уже светать начало. Хотя когда было нападение, за час или два до рассвета?
Деревня самого средневекового вида. Всюду вьетконговцы, многие с оружием, русскими автоматами ППС. Гарцберга вытряхнули из кузова, подвели к каким-то вьетнамцам, более важным – наверное, главари. Мойша снова пытался разъяснить, что он журналист, некомбатант, и должен быть немедленно освобожден – но старший из бандитов промяукал что-то на своем языке.
– Эй, куда вы меня тащите?! Что это?! Меня – туда?!
Ямы в земле, накрытые решетками из бамбука, дождь проходит свободно. Глубиной и шириной метра по два, на дне вода стоит. Вот решетку откинули, подняв камни, прижимающие бамбук к земле.
– Эй, вы что, я туда не пойду!
Удар, боль, падение, брызги в стороны – и решетка уже над головой.
Но не все потеряно – ведь если бы хотели убить, то убили бы? А значит, он, Мозес Горцмен, когда освободится (ведь не станут же его тут всю жизнь держать), то напишет эксклюзивный репортаж, жизнь банды Вьетконга, наблюдение изнутри. Прибавив для эффекта свое – кто будет проверять? Что-нибудь такое, «жареное» – например, что вьетконговцы – это каннибалы, чем еще они могут питаться в этих проклятых джунглях? Как его, Мойшу Гарцберга (простите, Мозеса Горцмена) жестоко пытали, требуя отречься от идеалов свободного мира и стать коммунистом, но он оказался стоек в убеждениях. И бежал, вырвался из этого ада – схватил автомат, убил охранника, затем второго, целый десяток, сотню! А заодно спас американку, дочку миллионера, которую поймали вьетнамцы и хотели зверски убить – и дальше приключения в стиле Индианы Джонса, бег по дикому лесу, где тигры, крокодилы, ядовитые змеи и еще разъяренные вьетконговцы гонятся – да ведь это и экранизовать можно, любая кинокомпания вцепится, Фаньер от зависти умрет! А он, Мойша Гарцберг, станет богатым, знаменитым – и конечно, тут уже не дать ему американский паспорт будет ну просто нельзя. А когда стану миллионером, то разыщу ту самую кинодиву-блондинку и устрою с ней оргию в лучшем нью-йоркском отеле.
Сколько-то дней (счет времени был потерян) Мойшу не трогали. Чего он не опишет в своем будущем шедевре, так это физиологии: в сортир ходить пришлось здесь же, а туалетной бумагой (и постелью) был ворох листьев, брошенный на земляной уступ. И частый дождь сверху – хорошо хоть замерзнуть угрозы нет. А кормили – всего одна плошка риса и кружка воды в день. Наконец его вытянули из ямы – нет, бежать, как он мечтал, не удалось, вьетнамцы хоть и мелкие, но их целая толпа собралась, скалятся и смотрят, как на невиданного зверя – и все вооружены. Его провели до одной из хижин, не отличающейся от прочих, внутри была вполне культурная обстановка – стол, стулья, диван, какие-то сундуки, ящики с маркировкой, в углу радиоприемник. И лампочка под потолком – откуда тут электричество? Присутствовали четверо вьетнамцев, хотя один, такого же азиатского вида, был выше ростом и лицом несколько отличался.
– Мозес Горцмен, он же гражданин Гарцберг, уроженец бывшей Российской империи, правопреемницей которой объявил себя Советский Союз, – сказал рослый по-русски, – а это значит, за преступления против СССР таковые личности подлежат советскому суду и по советским законам. Пятьдесят восьмая статья, измена Родине, до высшей меры. У тебя есть что сказать в свое оправдание, сволочь?
– Это ошибка! Я никогда не был врагом вашей страны! А моя, скажем так, не слишком законная деятельность до семнадцатого года была вызвана реакционной политикой проклятого царизма!
– И работа на японскую разведку тоже? – усмехнулся рослый главарь. – Господин Горцмен, или Гарцберг, в Китае вы были в некотором роде публичной фигурой, что вызвало интерес к вам не только у читателей ваших клеветнических пасквилей. Мы знаем о вас очень многое – например, сколько у вас лежит на счетах в… – тут главарь (русский, вне всякого сомнения, пусть хоть из Средней Азии или Сибири) назвал несколько банков в Шанхае, Токио, Маниле и Сингапуре. – Равно как и об источнике вашего богатства.
– Я готов заплатить! Сколько вам необходимо? Если дело лишь в этом.
Жалко, конечно, расставаться с нажитым – но жизнь дороже.
– Это само собой разумеется, мистер Горцмен. Но нас интересует не только это. Мы знаем, что вы сколотили свой капитал не только на процентах с военных поставок в китайскую армию, но и на компрометирующем материале, касающемся разных людей в Китае. Также вам удалось втайне откусить от интересов некоторых чинов американской администрации – интересно, что сделают с вами, например, генерал Харпер или полковник Скотт, если им вашу бухгалтерию показать?
И тут Гарцбергу захотелось взвыть. Ибо русские и вьетнамцы хотят забрать у него самое дорогое. Заплатив за свою свободу даже миллион, он вернул бы эту потерю, потрудившись еще год-другой на дойке желтомордых. Но никто не станет платить за информацию, потерявшую уникальность, уже предъявленную к оплате кем-то другим. А если еще и эти джентльмены узнают – тогда бедному Мойше гуманнее будет самому повеситься. Поскольку ему не предъявят обвинение в американском суде, а просто шепнут желторылым, что некий Горцмен больше не пользуется покровительством Соединенных Штатов. И тогда все, кого Гарцберг стриг, захотят вернуть свое, и ведь не спрячешься, его везде найдут, китайские «триады» уже и в Штаты проникли – и что они делают со своими врагами, каковы китайские казни и пытки, тут фантазии не хватит даже у мистера Лавкрафта.
Но вьетнамцы уже тут, рядом. С позаимствованным у китайцев умением мучить и убивать. И если Мойша откажется – с ним гарантированно поступят так же. Зачем еще он нужен победителям – живым?
А потому – выжить, любой ценой. Лучше быть живой крысой, роющейся в отбросах, чем дохлым львом! И есть еще надежда по возвращении из плена издать в Штатах свои приключения. Где он, хотя бы воображаемо, сполна отыграется перед коммунистами за свои муки, грабеж и унижения.

Вьетнам.  
Записано в 1970 г. (альт-ист)  
Отчего-то и советские, и европейцы считают, что у нас солдатами были все. Нас изображают как лесных духов, невидимых и неуязвимых, убивающих врагов сотнями. Может, и были такие, как сам Нгуен Бао, легендарный герой, обучавшийся в России у самого Смоленцева. Но гораздо больше было таких, как я – не солдат, а рабочих войны.
Мне выдали оружие – французский карабин с тремя обоймами к нему. И я так и не истратил ни одного из этих патронов. Когда началась эта война, я уже был слишком стар, чтобы сражаться, мне было почти сорок. В нашем рабочем батальоне все были – или старики, как я, или не полностью оправившиеся после ранений, или списанные за проступки из боевых подразделений… да мало ли какая судьба могла привести человека к нам? Мы не спрашивали – если видели, что он честно работает, наравне с остальными.
Мы строили укрепления, аэродромы, мосты. Но больше всего – дороги. Поскольку для победы надо прежде всего, чтобы наши войска оказались в нужное время в нужном месте. Даже во времена войны с французами, когда основным транспортом у нас были велосипеды, а то и просто носильщики, им нужны были тропы. Когда французы ушли и пришли советские, у нас появились автомобили ГАЗ-51 и ГАЗ-69. Знаете ли вы, как это – строить в джунглях проезжую дорогу в сезон дождей? И обязательным условием было не повредить зеленый полог наверху, чтобы дорога не была видна с самолетов. Потому мы не могли, как французы и американцы, расчищать лес широкой полосой. А джунгли очень быстро берут свое назад – дороги надо было постоянно чистить, чинить. И освещать ночью – масляными лампами, под особыми навесами, чтобы свет не был виден сверху. Это был очень тяжелый труд – подобный тому, к которому французы приговаривали каторжан. И мы не получали за него платы – только положенное довольствие: еду, одежду, походное жилье. Но мы трудились – во имя будущей победы. Чтобы враги ушли из нашей страны.
Вы спрашиваете про тот бой у Лангшона? Как он назван в ученых книгах – хотя до Лангшона было больше пятнадцати километров. Наш батальон был придан батарее русских тяжелых минометов – три громадных орудия, М-240, как сказал командир. Его звали товарищ майор Ван Сергевич, он был совсем не похож на вьетнамца, как большинство советских инструкторов, и у него был орден за Берлин, Зееловские высоты – так уже после боя рассказал нам наш комиссар. А тогда нам надо было обеспечить доставку этих минометов к выбранной позиции, в самом конце толкали и тянули на руках, ведь рев перегруженных моторов мог выдать китайцам наше место и подготовку удара. И мы уже не раз работали с минометчиками, чтобы знать, на траектории полета мины не должно быть даже веток, они могут вызвать преждевременный разрыв или хоть немного сбить прицел – значит, надо было расчистить джунгли, но так, чтобы это не было заметно с дороги.
Спрашиваешь, зачем мы тащили такие большие орудия? Это потому что ты приезжий, местный бы сразу догадался. Там дорога проходила среди болот. По насыпи, а по бокам глубокие кюветы. И мины не только убивали врагов, от их взрывов земля расползалась и дорога опускалась в болото. После много труда стоило её восстановить, но лучше лить пот, чем кровь. А нам не привыкать к тяжелой работе – особенно если она необходимая цена победы.
Каждый миномет тянула на позицию целая сотня людей. И на руках же тащили мины, каждая весом как три человека. Но это был простой, хорошо знакомый и понятный труд. А когда Ван Сергеевич рассчитывал прицел, с таблицами и каким-то оптическим прибором, это было сходно с колдовством. Чтобы не ошибиться – потому что там, рядом с дорогой, готовились к атаке наши штурмовые группы. И все до единой мины попали туда, куда требовалось. Меня не было среди тех, кто убивал китайцев и американцев. Но я помню, как ликовали наши. И говорили, что в китайцах после этого боя что-то сломалось.
А через месяц тридцать тысяч китайцев прошли по Ханою. Пленными, как немцы когда-то по Москве. И это были все живые китайцы, оставшиеся еще на нашей земле. Причем в этой победе была и доля моего труда – не знаю, поймут ли это живущие сейчас, но тогда нам искренне не надо было никакой другой награды.
Я так и не стал образованным – хотя и нахватался чего-то, за свою долгую жизнь встретив многих умных людей. Живу и все еще работаю в своей деревне, в кооперативе меня уважают. Мой старший сын Ха умер на еще французской каторге, мой средний сын Тху был убит американцами, зато мой последний сын Суан стал в Ханое большим человеком, ездил учиться в СССР. Конечно, он навещает своего старого отца и даже приглашал переехать к себе. Но я привык к земле – куда мне в город?
А эти медали, три «За боевые заслуги», я надеваю только по большим праздникам. Как видите, я не совершил никаких подвигов за все время всех войн, эти медали – самые низшие среди наших наград – в моей деревне имеют почти все старики. «За отвагу» куда почетнее, ну а орден Красной Звезды, что у нашего председателя, товарища Хоа Динь Нгуена, показывает истинного героя, одного из тех, кто освобождал Сайгон. Но ведь не всем же из живущих быть героями?

Валентин Кунцевич  
Только драки между своими нам не хватало!
А ведь Юрка и в самом деле готов был мне морду бить. Когда я предложил его римлянке сольную роль отыграть и она согласилась, желая загладить свой косяк. Внезапно вернулась, застала воров, провела с ними воспитательную беседу, с выходом или на вербовку, или по-плохому. На последний случай мы уже за дверью ждали, наготове. Вариант с кражей из гостиничного номера ну просто напрашивался – оттого и шел у нас в планах как основной.
Тренировка у Лючии вполне на уровне, чтобы справиться в рукопашной с одним-двумя злоумышленниками, вряд ли больше придет. Сам видел, как против двоих солдат-срочников итальяночка работала уверенно, с избытком компенсируя недостаток мышечной массы – отличной техникой, скоростью, а главное, быстрым тактическим мышлением. Думаю, что даже для меня она бы легкой добычей не была – а подставился бы, так вполне мог и проиграть. И даже внешность ей в плюс – кто сочтет серьезным противником хрупкую женщину ростом метр шестьдесят три, да еще «наряженную как фифа»? Потому в первые секунды ошибку сделать очень легко – ну, а следующих секунд у вас просто не будет. «Обидеть Люсю может каждый – не каждый после убежит».
Нет, я рукопашку вовсе не абсолютизирую. Если только не в голливудском кино (наверное, и в этой реальности такие боевики скоро пойдут косяком). На войне же у самих японцев это обломалось – вы думаете, ниндзи в этой войне не участвовали? А ведь реально существовал приказ по Квантунской армии выделять для действий в нашем тылу не только снайперов и минеров, но и «особые группы, нападающие на наших офицеров с холодным оружием», по выучке, вполне себе ниндзюцу. Вот только (юмор) наши наступающие войска этих «ниндзей» не заметили . Потому что те в подавляющем большинстве случаев просто не добегали – ну не тянет рукомашество любого уровня против «калаша» или ППС. «Система Смоленцева», которую приняли здесь в Советской армии, в отличие от японцев, была комплексной, где рукопашка (в узком диапазоне самых близких дистанций) хорошо дополняла автомат, штык, нож. Ну а японцы слишком понадеялись именно на рукопашку даже там, где она в принципе не играет – и смеялись наши солдаты над придурками, что выскакивали с тесаком передо ними, как чертик из коробочки, «ну, я его очередью и срезал». Нет, все ж не настоящие ниндзи – у тех к собственно боевым приемам и тактика была на высоте, ночью подкрадываться, маскироваться, а после незаметно отходить. Но бой в поле, в лесу, и драка в помещении – это совсем различные ситуации. Как, например, у нас среди упражнений была «английская дуэль» (отчего так названа, не знаю) – за столом двое, напротив друг друга, лежит пистолет на расстоянии протянутой руки, ты можешь попытаться его схватить и в меня выстрелить, ну а я, как только твое движение замечу (в усложненном случае, когда твоя рука оружия коснется), имею право тебя убить любым способом – понятно, что на тренировке патроны были учебные, с красящими шариками вместо пуль, и удары лишь обозначали. Вот только если в эту игру против меня или Юрки сядет кто-то вроде Степы Карасева – будет дурачку земля пухом. И у Лючии против этой сладкой парочки, Степы с Любой, все шансы были справиться даже в одиночку. Ну, а когда мы за дверями стоим, готовые в секунду войти и всех положить, тут и говорить не о чем.
Лючия план даже с энтузиазмом восприняла, совершенно не боясь оказаться лицом к лицу с враждебными личностями – «в крайнем случае вы ведь защитите меня, мужчины»? Однако Юрка встал насмерть – едва только в драку не полез. И Анна сказала решающим голосом:
– Люся, прости, но ты к этой роли еще не готова. Нам сейчас не «я живая, враг уничтожен» нужно – а тех, кто придет, искренне на свою сторону склонить. Я бы еще могла попробовать – но моей роли в этом сценарии нет. Так что будем действовать с гарантией.
И взяли мы парочку юных карбонариев. Ничего не знали они о спецтехнике, не было про это в книжках про подпольщиков и партизан. Радиола «Рига-49» (не принадлежность гостиницы, а привезенная нами) – нет в действительности такой марки, надпись на панели лишь для того, чтобы «знатоков» обмануть, завод ВЭФ и в нашей реальности мог делать малосерийку совместно с немцами. На самом же деле это был хитрый агрегат, специально для «инквизиции», можно и радио слушать, и пластинки – но когда в комнате свет включается (срабатывает фотоэлемент) или звуки раздаются (микрофон в дежурном режиме), то идет сигнал тревоги «группе захвата» и запускается прослушка с записью на встроенный магнитофон. Так что, как Степа с Любой вошли, мы в соседнем номере даже их шаги и дыхание слышали, пара минут еще ушла, чтобы, наше оповещение получив, Смоленцевы подтянулись из ресторана, и еще Аня Лазарева (как самое главное тут лицо, принимающее решения) свое присутствие сочла обязательным, и Мария с ней, а это уже непослушание и бардак.
– Ты-то тут с какой задачей? Для обучения, чтобы в наши ряды скорее влиться? Ладно, только вуаль опусти, чтоб личность меньше засвечивать.
Наверное, скоро агентесс «инквизиции» по шляпкам с вуалью узнавать будут, как во времена иные гопников по капюшонам-балаклавам.
Итого, имеем двух свежеиспеченных агентов, с кличками «07» и «08». Поскольку при утечке информации псевдоним даже намека не должен дать на личность агента – его пол, возраст, занятие, детали биографии и обстоятельства вербовки. Зато, если утечет, будет труд заговорщикам, искать в своих рядах еще шестерых несуществующих предателей – как в давно слышанном мной анекдоте с запущенными в студенческий кампус тремя скунсами с накрашенными номерами 1, 2 и 4. При проведении же инструктажа мне было смешно, какие неумехи против нас задумывали играть, книжек про героев-молодогвардейцев начитались – а элементарного не знают. Вот и попадали такие энтузиасты в гестапо – вечная им память и почет.
– Вас свои после проверять будут. И по этому случаю – так что заучите как краткий курс, что расскажете. И учтите, что будет крайне подозрительно, если ваши рассказы совпадут во всем, это лишь при зубрежке бывает. Мелкие, несущественные детали могут и должны различаться – вот ты, Степа, должен запомнить логику и последовательность поступков, а эмоции и чисто внешние черты только в самом общем. Ну а ты, Люба, не обязана помнить, например, кто за кем в комнату входил, но уж платье и прическу Лючии должна описать во всех подробностях. И учтите, что вас, скорее всего, и после проверять станут – например, листовки свои подкинут и будут смотреть, как легко вас из милиции отпустят, ну а следить, с кем вы встречаетесь и о чем говорите, это вообще азбука. И раз они Ганну не пожалели за гораздо меньшее – то вас тем более, это вам понятно? Поймите, что мы вам не враги, не гестапо, и вам помочь хотим – а вот ваши по дурости вполне могут дров наломать. И если даже раскаются после – то содеянного уже будет не обернуть, и отвечать за все придется, по нашему советскому закону.
Прониклись, кажется. Их же идеология, стереотипы нам помогли. Вера в образ «старого большевика-ленинца», который придет, по справедливости разберется, по головке погладит, а в завершение скажет: «А теперь за работу!» – именно такие персонажи в конце все разруливают в книгах и фильмах (а пропаганде здесь верят, в особенности такая вот молодежь «со взором горящим»). Мы, конечно, не старые большевики, но все же по этой шкале у Степы и Любы стоим повыше, чем Сергей Степанович. Вот и вышло у нас то, что никакому следователю гестапо не удалось бы – может быть, эта парочка и сломалась бы, попав на настоящий допрос, а возможно, и под пытками бы ничего не сказали, как молодогвардейцы в нашей реальности. Надо, кстати, и пряник им показать.
– Хорошо себя покажете – после, возможно, вам предложат и в наши ряды вступить, партийного контроля. Будете уже не самопально, а по воле партии и лично товарища Сталина смотреть, где идея коммунизма извращается. И наказывать того, кто злоумышленно виновен, и наставлять на истинный курс того, кто заблуждается. А это, ребята, очень большая ответственность и честь.
Вижу, впечатлило. Они ведь не против партии выступают, а против отдельных уклонов от некоторых вредителей-исказителей ленинского курса (возможно, пробравшихся на самый верх). Конечно, «вступить в наши ряды» – это сильно сказано – на уровне, как мы в сорок четвертом в Кюстрине герр коменданту предлагали в «свободную Германию» вступить, а по жизни ты сначала капитулируй, чтоб нам лишней крови не лить, твой город штурмуя, ну а после будем посмотреть. Так и эти – после дела поглядим, может, вы нам и пригодитесь. Если живые останетесь, конечно.
– А особенно вас предупреждаю: упаси вас Карл Маркс делиться секретом с самыми близкими из ваших друзей. Какими бы «своими» они вам ни казались. Потому что они скажут еще кому-то, так дальше и пойдет, до тех, кому знать о вас вовсе не надо. И тогда вполне могут с вами сделать, как с Ганной. Если один раз уже черту переступили. И самое подлое, поручат это кому-то из таких же идейных, искренне верящих, что «так надо».
А вот тут плохо – по глазам вижу. Не удержатся ведь, проболтаются, он или она, под большим секретом. И остается лишь надеяться, что не успеет ситуация до крайности дойти – мы этот нарыв раньше вскроем. Но каждый сам выбирает свой путь – а мы не можем ведь к ним няньку приставить постоянную.
Знали они, кстати, не так много, если по конкретике судить. Но и немало – одна информация, кто есть кто среди студентов и «кружковцев» Линника, очень дорого стоила. Есть, значит, ближний круг «активистов», замыкающийся на самого Сергея Степановича и его ближайшего помощника Марата (который заодно и комсомольским секретарем факультета подрабатывает), – логично предположить, что каждый из этих «активистов» – глава своей ячейки, рядовые члены которой других ячеек не знают. И входят в организацию не только студенты, но и заводские, тут связь идет через структуру «народных дружин», отголосок войны с бандеровщиной, а сейчас, по факту, примерно то же самое, что ДНД в позднем Союзе: милиции помогают, хулиганов ловят, а также следят, чтобы не было «морально разложившихся» (парень галстук надел или лакированные штиблеты, а девушка – красивое платье и шляпку, – вы разложились, пройдемте). Также осуждается «праздное времяпровождение», каждый сознательный комсомолец должен круглосуточно думать, чем он общему делу может помочь – в общем, классическая картина «казарменного коммунизма». Пока активно насаждаемая среди здешней молодежи – старшие не вовлечены, но знают и смотрят со снисхождением, «ребята энтузиасты, стараются». Тут Аня заметила: «Я о том еще с Алексеем Федоровичем говорить буду, как же это он просмотрел?»
Ну все, голуби наши, летите. Несите нам в клювиках информацию – и помоги вам святой Ленин своим товарищам не попасться. Надеюсь, что вас по «маршруту 306» не отправят. Слова от дальневосточных товарищей, которые в сорок втором году наконец ликвидировали агента с кличкой «306», который был перевербован, как достоверно установлено, пятнадцать  раз – это выходит, безнаказанно семь раз нашим клялся, семь раз японцам, до того как у «кровавой гэбни» лопнуло терпение. Ну, а мне еще с львовским ГБ разбираться – поскольку я, несколько раз там появившись и даже в допросах участвуя, свою ипостась агента МГБ перед местной публикой раскрыл. Что выглядит вполне естественно, легенды кино не нарушая – даже в позднесоветские времена участие кого-то от КГБ в составе киногрупп было обычным явлением. Надо ведь еще и с Горьковским прояснить – если он, как наши голубки напели, в число доверенных к гражданину Линнику входил.
Отчего этого гражданина просто не арестовать? Так кроме советского писаного закона есть и практика его применения. Как в каком-то рассказе Марка Твена про американское правосудие прошлого века: «Чтоб осудить уважаемого джентльмена, нужны были очень серьезные доказательства; чтоб осудить простого белого человека, доказательства могли быть попроще; чтоб осудить негра или китайца, никаких доказательств не требовалось». Будь этот Линник беспартийным, прежде замеченным в бандеровщине, и поступи на него сигнал, что он хотя бы в частной беседе вякнул что-то вроде «слава Украине» – ехал бы уже за ним воронок, по моей единоличной санкции, и никто бы мне слова не сказал – правда, после все равно полагалось расследование: а от кого сигнал, а не было ли тут личной вражды, и кто еще подтвердить может. Но арестовывать члена ВКП(б), фронтовика, имеющего награды, ни в чем порочащем прежде не замеченного и сейчас занимающего не самый низкий пост – не знаю, как в ином СССР, откуда мы сюда провалились, но здесь это (без самых прямых улик) было бы откровенным беспределом, которого не поняли бы не только местные товарищи, но и Москва. Даже если бы у меня были основания считать, что этот Линник замышляет теракт – мог бы я его за решетку сунуть, но только спаси меня Энгельс, если я к установленному сроку доказательств виновности не предъявлю. Такая вот практика, и не мне ее менять. Да и не до того сейчас – я ведь не двадцатилетний комсомолец, жаждущий разом все улучшить, а много битый жизнью циник.
– Валечка, а это хорошо, что мы делаем? Подлог ведь!
Подлог – это если бы мы с того лично себе выгоду имели. Или невиноватого человека – под суд. А это не больше чем оперативный инвентарь – в суд не пойдет. И вообще, на войне все дозволено, если к победе. Да и не умею я иначе – вот не понимает Пономаренко, что для такой работы, что он мне поручил, больше подошел бы не ухорез из спецуры, а скромный канцекрыс, чернильная душа, но въедливый и упорный. Он бы этого Горьковского размотал не спеша, но с гарантией и до упора, – ну, а я без форсированных вариантов никак. Вот мы сейчас провокацию и учиним.
Итак, Горьковский Игорь Антонович, 1924 г. р. (так в документах – точная дата неизвестна). Бывший беспризорник, воспитанник трудкоммуны имени Дзержинского. Анкета чиста – не был, не привлекался, комсомолец, затем кандидат в члены ВКП(б), тогда еще не КПСС. После ранения на фронте и излечения служба в милиции, затем в ГБ. Сержант госбезопасности (чин, равный армейскому летехе), однако в личном деле данных об образовании нет. В настоящий момент под арестом «за превышение» (законность оцените – в сталинском СССР конвойный мордоворот вовсе не имеет права бить подследственного по собственной инициативе, без приказа от начальства). Но вполне мог бы по итогам расследования даже срок не получить – свой же товарищ, переусердствовал, бывает, и летел бы в наказание из теплого Львова в солнечный Магадан, не в арестанты, а в лагерные вертухаи. Только я тебе этого не дам.
Здание старинное, подвал, потолок сводчатый, низкий, окон нет. Раскладываю на столе инвентарь – не пыточный инструмент, а всего лишь несколько листков бумаги и фотографии, пока перевернутые оборотом вверх. Горьковского заводят, он смотрит на меня настороженно – обмолвились ему конвойные, что «товарищ из Москвы, по твою душу». Конвой оставляет нас вдвоем – если этот придурок решит на меня наброситься, хуже будет лишь ему.
– Ну садись, чего стоишь. И первым делом прочти это.
Протягиваю ему первый документ и с интересом смотрю, как меняется его лицо.
– Прочел? Водички выпей. А ведь она тебя любила, дурака! Стала хлопотать, выяснять, что с тобой, за что тебя арестовали. До больших людей дошла – и обмолвилась про ваш марксистский кружок, тоже мне, подпольщики недоделанные, а мы тогда кто, по-вашему, царская охранка или гестапо? Решили в тимуровцев поиграть – пожалуйста! Но когда ваш глава, гражданин Линник Сергей Степанович, приказал твою Ганнусю убить «за предательство», это уже не смешно. Кончились ваши игры – отвечать придется, по нашему советскому закону. Ну что значит «он такого не мог» – достоверно установлено, что в последний свой вечер гражданка Полищук находилась по адресу Станкостроителей, пять, в компании гражданина Линника и еще одиннадцати человек, весь актив вашей организации. После чего ее тело нашли повешенным в лесном массиве, в трехстах метрах от вышеназванного дома. Ты в такие совпадения веришь, а я – нет!
Документ почти настоящий. Я лишь добавил, что на теле были следы группового изнасилования и применения пыток. Молчишь, переварить не можешь – так я тебе еще добавлю!
– Вы ведь пожениться собирались еще в прошлом году, ну совет да любовь были бы, отчего вдруг передумали – хотя отношения продолжали поддерживать? Впрочем, не ты один такой, как оказалось. Дурак, ой дурак! Тебя ведь Линник от женитьбы отговорил, сказав – дом, дети пойдут, и оба вы для борьбы будете потеряны?
– Откуда вы знаете?
Ага, значит, в точку попал. Хотя я всего лишь вспомнил роман Горького, как там один герой другому то же самое говорит. Или фразу из какого-то советского производственного романа, «увлекся ею, но боялся, что жена отвлечет от большого и важного дела», в памяти застряло, хотя название и автора забыл.
– А это он не одному тебе говорил. Вы-то всерьез принимали, играя в подпольщиков, – а гражданин Линник смеялся, самый крутой петух вашем курятнике. Ладно, студенты, про всякие там братства наслушавшись, – но ты-то, мужик воевавший, уже жизнью тертый и опытный, куда смотрел? Что, не знал, что ваш Линник твою Ганнусю валяет и над тобой смеется? Впрочем, не ее одну.
Переворачиваю фотографии, комментируя:
– Еще гражданки Литовченко, Маликова, Коновец, Чумакова – это лишь те, кто уже заявления написали. Как их гражданин Линник валял. Вещая дурам, а также дурачкам вроде тебя, – а сам пользуясь вашей глупостью! Хотя вспомни – тебе Ганнуся твоя как-то намекала? Или было что-то, что ты мог догадаться, по крайней мере, Линник так подумал? Вот он и решил тебя убрать – при любом раскладе тебе тут уже не остаться. Одного не пойму, убивать-то нашего советского человека зачем? Так в роль подпольщика вошел, что сам в нее поверил? Думаешь, мы про ваш кружок не знали с самого начала? Полагали, ребята-энтузиасты, зачем мешать, даже если мысли с завихрениями, есть надежда, что после прояснятся. Ну а теперь влипли вы крепко. Не за ваши игры в карбонариев ответите, а по уголовной статье.
– Неправда! Сергей Степанович совсем не такой!
Я усмехаюсь – понимающе и мерзко. Не довелось тебе, Игореша, в иное время пожить. «Политкорректное» – когда уже и двух мужиков командировочных в один номер гостиницы селят с ухмылкой, а если педагог с ученицей (или ученицами) имеет отдельные занятия, то сразу обвинение по статье (и не всегда придуманное). А меня вот Мария почти три года ждала – и ведь я, грешен, по своим каналам проверял, не было ли у нее еще кого-то, и теперь точно знаю, что нет. В этом времени нравы строже, чем в эпоху постсоветского капитализма. Хотя и тут успело быть, «если комсомолка откажет комсомольцу, то значит, она мещанка». И Горьковский тем более должен был про то слышать, хотя и пацаном в те годы был – да и ситуация, когда девушки влюбляются в наставника на пути все равно каком, вполне обычная, ну а про фронтовых походно-полевых жен молчу. Так что – поверит.
– Да как же не такой, если уже заявления на него есть, – киваю на фотографии. – Скажешь, клевета все, не было такого?
Горьковский смотрит на фото. И после паузы вдруг изрекает с жаром:
– А если и было? Сергей Степанович имел право, нервы успокоить. Ну а с этих… не убудет!
– Ты дурак? – удивляюсь я. – Не понял, что он твою девушку валял, над тобой смеялся! И ты согласен?
– А при коммунизме все будет по-простому, – убежденно отвечает Горьковский, – семьи отменят, ревность запретят. И дети все будут на общем воспитании.
– Ты в каком году живешь? – спрашиваю я. – Сейчас не двадцатые, про «стакан воды» забудь. А приветствуется сейчас советская семья, ячейка социалистического общества. Вы с Ганной могли сейчас быть так – если бы в свои глупые игры не заигрались.
Молчит. И по глазам вижу – не проникся. Взгляд такой, что хоть на пытку, хоть на костер. Идейный – ну так мы тебя с другой стороны подцепим. На эшафот за идею красиво взойти – а с позором, в выгребную яму, не хочешь?
– Некогда мне тут с тобой мусолить, – говорю, – меня из Москвы сдернули, думаешь, других дел у нашей конторы нет? Да, забыл представиться – Служба партийной безопасности, не милиция, не прокуратура и даже не МГБ. Даем оценку всему происходящему с идейной точки зрения – так как оказалось, что ваша шайка не чистая уголовщина, а с претензией на политику, то прислали меня разобраться. И от твоих показаний в том числе зависит, какое заключение я напишу и что со всей вашей компашкой будет. И поверь, мне искренне хочется тебе помочь, как своему брату-фронтовику, не допустить несправедливости. Но если ты сам не хочешь мне помочь – что ж, пойдете всей бандой по чистой уголовке. Поскольку наличествовал предварительный сговор, и имеют место несколько эпизодов, и наверняка оружие у кого-то найдем – то минимум по десятке каждому, по статье за бандитизм, ну а главарям и по «четвертному». Или же ты попробуешь убедить меня, что за идею старались – тогда мы вместе попробуем найти смягчающие обстоятельства. Думай скорее, а то мне еще не с одним тобой беседовать.
И начинаю со скучающим видом собирать бумаги со стола.
– Вы-то сами воевали? – спрашивает Горьковский. – Или в тылу ошивались, пока мы…
– А за такое и в морду могу, – отвечаю я. И расстегиваю «летчицкий» кожан. Две Золотые Звезды и целый иконостас прочего (не сами висюльки, все ж форма не парадная, а лишь ленточки – но все равно впечатляет). «Отечественная» 2-я степень, за немецкую авиабазу Хебуктен, год сорок второй. «Отечественная» 1-я степень, за захват немецкого «раумбота» и уничтожение поста СНиС. Красная Звезда за Ленинград (там по совокупности, от штурма ГРЭС-1 до новолисинских лесов, как мы там нечисть для фрицев изображали). Первая Золотая Звездочка за уран, вместо «Манхэттена» попавший к Курчатову. Вторая Красная Звезда за Варшаву, третья – за Рим, год сорок четвертый. Вторая Звездочка – за фюрера. «Боевик» Красное Знамя – за остров Санта-Стефания, с которого мы его святейшество папу вытаскивали из немецкой тюрьмы. От папы же ватиканский орден Святого Сильвестра, да не низшая «кавалерская», а «командорская» степень (как участнику двух дел, спасения понтифика и поимку Гитлера, объявленного врагом рода человеческого), что теоретически дает мне право не просто на итальянское дворянство, но и на титул. И это я еще не все назвал. При личном кладбище больше чем в две сотни врагов СССР (лишь те, кого сам убил и труп видел).
– Все получены за реальные дела, – продолжаю я, – вторая Звездочка – за живого Гитлера, был в той самой команде, что его брали. Пропуском в которую мне – моя первая Звездочка была. Достаточно?
А у тебя что в активе, Горьковский Игорь Антонович? Одна медалька «За отвагу» – за твой первый и последний бой. За то, что севернее Сталинграда, август сорок второго, первым поднялся в атаку и увлек бойцов, заменив убитого ротного. И как записано в представлении, лично уничтожил двух фрицев, пулеметный расчет, до того как сам был тяжело ранен. По меркам штатским, это очень много – кто усомнится, пусть представит, как это, встать и шагнуть вперед под огнем. Но не тебе мне счет предъявлять, кто больше для страны и народа сделал.
Горьковский молчит. Затем отвечает, решившись:
– Сергей Степанович нас учил – быть за советскую власть. За настоящий коммунизм – а не диктатуру партийного начальства. Мы воевали и думали, что после Победы заживем – что свобода будет. А стали гайки закручивать еще шибче.
– Не понял? – удивляюсь я. – Это где ты закручивание видишь? Если дела пересматривают, даже тех, кого в тридцать седьмом. И выпускают, кого по ошибке, и в правах восстанавливают, и даже компенсацию дают. И вообще, как сказал товарищ Сталин, «жить стало лучше и веселее». Лично мне так вполне нравится.
Так, а с чего это он на меня даже с сожалением посмотрел, будто свысока? И отвечает:
– А это не свобода, а подачка. Которую как дали, чтоб народ успокоить, так завтра и отнять могут. А мы – гарантии хотим! Чтоб власть была подлинно народная, как Ленин указывал. Истинно советская – со свободой слова, собраний, гласностью и всеобщим народным контролем.
Лексикон, однако, для сержанта – хотя, наверное, от своего «гуру» услышать успел и запомнил. Ну, посмотрим, кто лучше знает прикладной марксизм-ленинизм!
– А сейчас, по-вашему, она чья? – спрашиваю я. – Помещиков и капиталистов? Вот не помню я такого класса, «партийное начальство» – класс пролетариат знаю, крестьянство, опять же, ну и, конечно, буржуазия с дворянством. Ну а у нас правит кто?
Ага, замешкался! Вопрос непростой – о классовой сущности и частной собственности бюрократа еще в перестройку спорили, батя рассказывал. «Менеджер», наемный чиновник, своей собственности не имеющий, формально пролетарий, он кто? Или гражданин Линник и тут сумел что-то придумать?
– В «Происхождении семьи, собственности, государства» Энгельс пишет, что эксплуататорские классы формировались именно так – когда наверху оказывались самые сильные, возможно, что и по заслугам. А их дети после становились «благородиями». Тогда выходит, что сегодня мы видим рождение нового класса эксплуататоров. Если уже говорят о Красной империи, погоны вернули, министерства вместо наркоматов. А завтра снова господ введут? Наследственных – чтоб их детям все, а прочим – как «кухаркиным» раньше?
– Ну ты сказал! – отвечаю. – Это как бы в армии, командиров отменить, чтоб никаких генералов и офицеров, все в звании одном? Да и на гражданке, ты любого поставишь заводом руководить?
– А у Маркса написано – что так эксплуататоры и возникли: из воинских отрядов. В военное время врагов гнули, а когда мир, стали своих. И что противовесом было очень долгое время вроде общего собрания, как вече – как весь мир решит, так тому и быть. Чем не советская власть? Когда народ выбирает, снизу доверху – сельскую, городскую, районную, областную, и в масштабе всей страны. И никак иначе. У Ленина так предлагалось – а про бюрократов не говорится ничего!
– Ты дурак? – начинаю я злиться. – Товарищ Сталин же писал: как междусобойчиком коммун сделать промышленный гигант, вроде Уралмаша или Днепрогэса? Маркс, а за ним и Ленин в «Государстве и революции» (написанном до Октября) верили, что мировая революция будет сразу. А как быть, если пока что в одной стране и во враждебном окружении? Тут поневоле будет положение осадное, без лишней словоговорилки: в бою и походе демократия – это смерть!
А он на меня взглянул и спрашивает серьезно:
– Так, может, лично вы для себя уже наметили место в верхушке? А мы, подлинные коммунары, хотим, чтоб все было поровну, для всего народа.
Я плечами пожимаю. Что там Лючия говорила про «дворянство по праву меча»? Прав был Маркс или кто там еще до него писал – как в древнюю европейскую старину какой-нибудь Карл еще не великий лез в короли, и были у него самые верные товарищи, кто в битве рядом, «комте», как по-европейски графья будут, ну а кто самый надежный и в военном деле сведущ, кто командует, тот уже герцог («дюк», отсюда же «дуче» и «дож»). Сан Саныч, когда я ему это сказал, уточнил, что слова это римские, а не всяких там германских варваров – а европейскими стали с заката Рима, когда нередко случалось, что какой-нибудь тевтонский или саксонский рикс, откусив кусок дряхлеющей империи, номинально признавал власть императора, сохранял аппарат прежних чиновников и называл своих дружков-воевод на римский манер. Так возникали династии, монарх считался не просто правителем, а божьей милостью, то есть по-современному – «смотрящим» от господа бога за данной территорией – но так как короли женились исключительно на принцессах и нередко имели не по одному сыну (законному наследнику), то очень скоро все так перемешалось, что при желании всегда нетрудно было найти законного претендента (а уж насколько законного, то меч решит – из-за чего Столетняя война шла: когда помер очередной французский король, не оставив сыновей, то английский король вспомнил, что он тоже в родстве, а значит, может претендовать). И если честно, то лично у меня «право меча» никакого протеста не вызывает – вот если (предположим!) Иосиф Виссарионович наш и вправду себя императором объявил бы и меня бы произвел в герцоги, то я (прежде никакой «голубой крови» в родословной не имевший) принял бы как должное, ну чем я хуже бушковского Сварога? И хочется, чтобы дети мои и Марии были уже в наследственном праве, а не пролетариями начинали – и вообще, общество без элиты, что армия без командиров – что-то такое еще Гегель написал, обосновывая необходимость дворянства (вынужден был прочесть его труд, при какой-то аттестации, помню). Наверное, и в коммунизме Ивана Ефремова должна быть своя элита, «идущие впереди». Только тсс! – я о том вслух не говорил и не скажу никому, ну а мыслей тут читать, слава богу, не научились пока.
А этот продолжает:
– Вот вы, товарищ, скажите – когда вы подвиги совершали, то думали о чем? Исключительно об общей победе – или также и о том, что это будет выгодно лично для вас? За нашу Страну Советов сражались – или еще и за свой дом, безотносительно к тому, социализм или капитализм?
– А что, есть различие? – искренне удивляюсь я. – К чему нас товарищ Сталин призывал 22 июня? Лично я же предпочел бы под своим началом иметь солдат, кто не только по приказу и присяге, но и за свои дома – злее будут, уж поверь моему опыту.
– Может, так и проще, – кивает Горьковский, – и даже эффективнее. Но вспомните Присыпкина, «Клопа» у Маяковского, он ведь тоже воевал? Честно, раз там не сказано обратного, и, может, даже геройски. Что никак не мешало его моральному разложению. А как думаете, сколько после этой войны таких «клопов», пусть даже с парой Золотых Звезд на груди?
Ну, ты продолжай, я слушаю. И добрый пока.
– Так скажите – и этот вопрос каждый должен себе задать, – не было ли в его побуждениях хоть малой доли и личного интереса? Потому что нельзя быть коммунистом на девяносто процентов – это значит, на десять процентов предатель! Как эти вот, – тут Горьковский смотрит на фотографии на столе, – комсомолками притворялись, а сами мечтали лишь, чтобы муж, дети, дом полная чаша – и до предательства докатились!
– Ты дурак? – спрашиваю. – В чем их предательство, что они заявили, как их Линник принуждал – что, между прочим, уголовная статья, ох не завидую я Сергею Степановичу, когда он в лагерь попадет. В чем они предательницы – что свою честь и достоинство защитить решили? Строго по нашему, советскому закону.
– Нанесли вред нашему общему делу. А в какой форме и из каких побуждений, это неважно. Предательницы.
Не достучаться. Подмял их гражданин Линник – довел до того, что отрицание его учения для адептов равнозначно отрицанию собственной личности, «мы верили – и все впустую». В жизни иной, сейчас бесконечно далекой, читал я много, как подобает профессорскому сыну, – и запомнилась мне книга Пайпса «Русская революция» (у нас была издана в 2005 году, трилогия, том первый «Агония старого режима»). Ричард Пайпс, американец, один из крупнейших в мире специалистов по новейшей истории России и СССР, проводил аналогию между предреволюционными Францией и Россией, ссылаясь не на специалистов тайной войны, служивших Бурбонам и Романовым, а на Алексиса де Токвиля, Огюстена Кошена, других историков и философов, исследовавших феномен деструктивного влияния интеллигенции на общество, точнее, сталкивавшей его из неидеальной жизни в форменный кошмар.
«Поиск якобинской родословной привел его (О. Кошена) к общественным и культурным кружкам, образовавшимся во Франции в 60-е и 70-е годы XVIII столетия с целью проповедования “передовых” идей. Эти кружки, которые Кошен назвал societes de pensee, сложились из масонских лож, академий, сообществ литераторов, а также разнообразных “патриотических” и культурных клубов. Societes de pensee проникли в общество, когда там полным ходом шло разрушение традиционных сословных уз. Приобщающемуся к этим кружкам следовало порвать все связи со своей социальной группой, растворив свою сословную принадлежность в сообществе, скрепляемом исключительно приверженностью к некой общей идее. Якобинство явилось естественным результатом этого феномена: во Франции, в противоположность Англии, стремление к переменам исходило не из парламентских институтов, а из литературных и философских клубов».
Эти кружки, в которых исследователь России может увидеть много общего с объединениями русской интеллигенции столетие спустя, свое главное назначение видели в установлении единомыслия. Единства они добивались не тем, что разделяли общие заботы, а тем, что разделяли общие идеи, которые жестко навязывали своим членам, подвергая яростным нападкам всех, кто мыслил иначе:
«Кровавому террору 93-го года предшествовал “бескровный” террор 1765–1780 годов в “литературной республике”, где энциклопедия играла роль Комитета общественного спасения, а Д’Аламбер был Робеспьером. Она рубила добрые имена, как тот другой рубил головы: ее гильотиной была клевета. Интеллектуалам такого склада жизнь не представлялась критерием истины: они создавали собственную реальность, или, скорее, сюрреальность, подлинность которой определялась лишь соответствием мнениям, ими одобряемым. Свидетельства обратного не учитывались: всякий, кто проявлял к ним интерес, безжалостно изгонялся. Подобный образ мыслей вел ко все большему отстранению от жизни. Атмосфера во французских societes de pensee, описанная Кошеном, очень походит на атмосферу, царившую в кругах русской интеллигенции столетие спустя. Если в реальном мире судией всякой мысли выступает доказательство, а целью – производимый ею результат, то в этом мире судьей выступает мнение о ней других, а целью – ее признание… Всякая мысль, всякая интеллектуальная деятельность возможна здесь, лишь если находится в согласии с их мыслью. Здесь суждения определяют существование. Реально – то, что они видят; правда – то, что они говорят; хорошо – то, что они одобряют. Так поставлен с ног на голову естественный порядок вещей: мнение здесь есть причина, а не следствие, как в реальной жизни. Вместо “быть”, “говорить”, “делать”здесь – “казаться”, “мниться”. И цель этой пассивной работы – разрушение. Вся она сводится в конечном итоге к уничтожению, умалению. Мысль, которая подчиняется этим правилам, сначала теряет интерес к реальному, а затем постепенно – и чувство реальности. И именно этой потере она обязана своей свободой. Но и свобода, и порядок, и ясность обретаются лишь потерей ее истинного содержания, ее власти над всем сущим».
Вот откуда ноги растут – у революционной (даже еще не большевистской) нетерпимости русской интеллигенции. Как известный случай, когда «демократические» литераторы требовали у издателя Сытина: «Мы с таким-то работать не будем, поскольку он реакционер. Гоните его – а что ему жить будет не на что, так реакционеров не жалко». После это выльется и в «отрекись от своего отца, брата – врага народа» в тридцать седьмом. Пайпс описывает классические объединения сектантов, только не с религиозным, а политическим оттенком – где нет места для фактов и логики, противоречащих «единственно верному учению»; «познание невозможно размышлением и наблюдением – оно возможно только личным наставлением имама». А как умеют промывать мозги в сектах – бедняга Овертон нервно курит в сторонке, осознавая преимущество индивидуальной работы перед массовым продуктом. На выходе получаются фанатики, биороботы – у которых собственный мозг заблокирован напрочь, оставив лишь один канал, что скажет гуру.
– И как же вы такой свой коммунизм строить будете? – спрашиваю я. – Ты у народа спроси, хотят ли они не по справедливости, без вознаграждения, что тебе ответят, или сразу прибьют? Ваш Линник на Ленина ссылался, «Государство и революция», где отмирание государства при социализме обосновывалось тем, что, в отличие от эксплуататорского строя, уже не надо применять насилие и принуждение меньшинства к большинству. Ну а сколько таких, как ты, и на какую массу несознательного народа – это какой тогда аппарат насилия вам будет нужен, чтобы все общество по-своему перевернуть?
– А коммунисты никогда не искали легких путей, – отвечает Горьковский, – сделаем как в романе про «свет звезд». Всех детей объявить общими и воспитывать в правилах коммунистического общежития в особых воспитательных учреждениях, в секрете, чтобы они родителей вовсе не знали. Разорвать при этом воспроизводство буржуазной, эгоистической морали, – и тогда уже следующее поколение советских людей будет жить при коммунизме.
– Ты этого не увидишь, – говорю я, – как и те из вашей организации, кто не захочет сотрудничать. Благо таких достаточно. Ну а все, кто упорствуют – по уголовке пойдут, причем с самыми отягощающими. В историю войдете не героями, а распоследней мразью. И никто никогда не узнает о ваших высоких идеях – уж об этом я позабочусь. Поскольку вот лично я – не за такой коммунизм воевал. А за такой, в котором мои дети будут жить – которых я сам воспитаю. Последний раз предлагаю: дашь показания на гражданина Линника – отделаешься пустяком. И можешь после даже планы строить, о продолжении вашей борьбы – естественно, не нарушая советских законов. Что выберешь?
– Да пошел ты… – бросает в ответ Горьковский. – С наградами, а душа у тебя клоповья, не за коммунизм ты воевал, а чтобы после «у тихой речки отдохнуть». Ничего – меня не будет, другие придут, и за все спросят с таких, как ты. И с сознательно предавших, и с малодушных, как эти вот клуши!
– Напрасно тебя, такого идейного, на войне не убили, – отвечаю, – лег бы на амбразуру, или с гранатой под танк, больше пользы было бы для нашего дела. Ты ведь все равно все нам расскажешь, гражданин Горьковский, – только тебе лично это уже в смягчающие обстоятельства поставлено не будет. И не партия тебе, а ты партии объявил войну – так не обижайся, что и к тебе как к врагу. Такому же, как изменники Родины.
Я не шучу и не преувеличиваю. Кто сказал, что в СССР не могло быть хунвэйбинов – вот он, характерный типаж. А поскольку, я слышал, в иной истории в худшие времена советско-китайских отношений маоисты считались у нас не меньшим врагом, чем американский империализм, – то будет с тобой без всякого снисхождения. И сколько сейчас в Маньчжурии у товарища Гао Гана, в Народном Китае у товарища Ван Мина, во Вьетнаме у дедушки Хо, таких же бешеных, которые если до власти дорвутся, то туши свет? Впору о «бремени советского человека» говорить, несущего диким народам свет правильного коммунизма.
Вот я и буду сейчас нести. Если рядовые члены вашей организации, как парочка в гостинице, еще не безнадежны и их можно попытаться спасти, то главарей и фанатиков, как ты, я давить буду, как бешеных собак. И если технике «усиленного допроса» я учился у китайцев, то касаемо философии, если можно так выразиться, очень многому меня научил герр Рудински, бывший группенфюрер СД, а сейчас глава Штази (гестапо – это, конечно, контора поганейшая была, но профессионализм ее отрицать глупо).
– Хороший следователь должен быть психологом. Определить у клиента слабое место. Понять, когда он готов сломаться, пойти на сотрудничество. Пытка и избиение вовсе не панацея – но могут быть полезны, когда надо показать клиенту, что он не венец творения, а всего лишь мясо. А оттого хорошо действует на людей с высоким общественным положением и самооценкой – если только он не идейный фанатик. Простонародье в этом отношении часто оказывается более трудным объектом. Но при должном умении сломать можно любого. Однако же необходимо задавать предельно конкретные вопросы, поддающиеся немедленной проверке – иначе вы не можете быть уверены, что пытуемый не дает вам дезу, хотя бы ради облегчения своего положения. И конечно, желательно присутствие врача, чтобы сначала определить допустимую меру воздействия, а затем следить, чтоб пациент не умер преждевременно.
Положим, мы не звери – нам не садизм нужен, а эффективность. Не будем тебя резать и бить, по крайней мере поначалу – а пентотальчик вколем. И ты все равно все нам расскажешь – а после в лагерь по уголовке пойдешь, я слово держу. Что будет для тебя гораздо хуже и не только морально – давно уже отменили «классово близких», и нет сейчас по закону у воров и бандитов никаких преимуществ перед «политиками». А со «штрафной» отметкой в личном деле (я и об этом позабочусь) будет у тебя в лагере жизнь до предела отягощенная, и сидеть тебе от звонка до звонка, без всяких надежд на УДО и амнистии, и выйдешь, с высокой вероятностью, с подорванным здоровьем, а то и вовсе не выйдешь. Пока же нажимаю кнопку, вызываю конвой.
Не узнаешь ты, что не сидит Сергей Степанович Линник в соседней камере, как и никто пока что из их организации. А фотографии девушек – тех, кто в кружок «Юный марксист» ходили, и как Степа, наш агент 07 сообщил, пользовались у Линника благосклонностью, – к врагу народа и страны любые меры дозволены, чтобы из равновесия вывести, для пользы дела. Были ли у гражданина Линника особые отношения со студентками – а я откуда знаю, свечу не держал. Но, наверное, были – раз мужчина видный, еще не старый, холостой, и наличие любовницы не установлено. А постоянное воздержание и для монахов было трудом непосильным – если даже средневековые хронисты называли монастыри главными рассадниками нетрадиционных секс-отношений.
И уточнить бы, что за роман, на который этот козел ссылался. У местных товарищей спросил, и даже не знаю, смеяться мне или совсем наоборот. С пятьдесят первого года этой истории (причем с подачи нашей Ани) издаются в СССР, причем не только в Москве и Ленинграде, журналы для писателей-самоучек (у меня полный аналог с Интернетом, был там такой сайт «Самиздат» Мошкова, где кто угодно мог свой литературный опус разместить). И есть еще литературные приложения-вкладыши к газетам, как у «Комсомольской правды» – когда роман или повесть с продолжениями печатается и надо страницы собирать и самому, как тетрадь, сшивать. В самом начале был у Ани спор с Пономаренко, «а вдруг начнут всякую антисоветчину печатать», но решили все же, что наших, советских людей больше, чем каких-то выродков, и кто вылезет не с тем, того сразу на место поставят, и вообще, принцип «не можешь предотвратить, так возглавь» и тут будет работать со страшной силой. За два года раскрутилось, у наиболее талантливых авторов после и настоящие книги выходят – что будет, когда вальяжные господа из Союза писателей всерьез в этом конкурента увидят, вот начнется работа для «инквизиции», пока что обитатели дач в Переделкино со снисхождением смотрят, как молодежь развлекается. Здесь тоже есть такой журнал, «Карпаты», – а в нем вышел этот опус (полное название – «Под красным светом звезд»), ставший в организации чем-то вроде манифеста. И кто автор – вот уж изменили мы историю, если и эта фигура (из особого списка) здесь пишет такое! В нашем мире он (еврей, уроженец Львова) после войны в Польшу уехал, а здесь мы с панами населением не менялись, он дома остался, университет закончил, врачом работает и на досуге пишет.
Надо срочно достать этот роман и прочесть. Чтоб решить – нам, инквизиции, его одобрить, или наоборот?

Львов, 16-й отдел милиции  
– Так, гражданин Столяр Андрий Иванович, 1937 года рождения, проживающий по адресу… сразу признаемся, или будем усугублять?
– Товарищ капитан, да не пойму я, в чем виноватый!
– А скажи мне, Андрюша, чем у тебя рожа вымазана – уж больно на кровь похожа. И пахнет, как свежевыкопанный труп – ты кого-то зарезал? И в своем ФЗУ уже третий день не появляешься, хотя справки от врача нет – злостный прогул.
– Товарищ капитан, да не виноватый я! Это у меня воспаление выступило. Мамка напугалась, а может, это заразно? И в училище меня не пустила.
– И ты к врачу не пошел? Не только подверг опасности свою семью, соседей, но и создал угрозу для санитарно-эпидемиологической обстановки всего СССР. А вдруг это та самая «эбола», которую американский империализм в своих лабораториях выращивает? Тогда твой случай подпадает под секретный циркуляр номер… ой, не повезло тебе, хлопец! Приказано зараженный объект уничтожить расстрелянием, труп положить в наглухо закрытый гроб и предъявить комиссии из Москвы, которая эту бациллу будет изучать. Так что выведут сейчас тебя во двор, и прощай. А заодно и тех, с кем ты близко контактировал. Ты ведь с матерью живешь и сестрой, отец на войне погиб, так записано?
– Вы что? Мамку не трогайте! И Марысе восемь лет всего! Нельзя же так, мы же не фашисты!
– Вас в училище гражданской обороне обучали, что есть оружие атомное, химическое, бактериологическое? И что от эпидемии погибнуть могут миллионы – больше, чем от атомной бомбы. Чтоб такого не случилось – жизнью одного или немногих пожертвовать можно и нужно. Так что некогда нам с тобой разбираться – и ты лучше в сторону дыши, бактерии не распространяй. Поскольку болезнь твоя пока медицине неизвестна и, возможно, крайне опасна для окружающих.
– Товарищ капитан, да нет у меня никакой болезни! Если я признаюсь, отчего у меня лицо красное, мне это зачтется?
– Чистосердечное признание, оно всегда жизнь облегчает.
– Я у киношницы сумку ухватил. Из тех, что на Замковой горе сейчас снимают. Обидно стало, что мамка надрывается, чтобы меня на ноги поставить и Марысю, мне в училище не платят почти, хотя на всем готовом – а эти, московские, наряжены как графья! Из наших девчонок посмел бы кто на улицу так, тут же бы к ней наши комсомольцы подошли, «разлагаемся, гражданка» – ну, вы знаете, что они с такими расфуфыренными делают! Вот и я решил наказать…
– Грабеж, статья 161-я, по УК сорок четвертого года. От пяти до восьми лет.
– Да вы что, товарищ капитан! Я же ей не нож к горлу, в темном переулке! А, на велосипеде проезжая, сумку выхватил!
– Нож к горлу – это уже разбой, статья 163-я. От восьми до пятнадцати, при отягчающих. Но чистосердечное признание смягчает – так что ты давай, говори.
– А что говорить? К себе на Автозаводскую приехал, мамка на работу уже ушла. Сумку открыл, а оттуда пшикнуло – и физиономия, и руки, и рубашка, все в этом… И глаза жжет, я думал, ослепну – но проморгался. А больше в сумке и не было ничего – это реквизит такой у киношников, что ли? Рубашку я выкинул, а лицо не отмыть ничем, ни мыло не берет, ни керосин! В училище не пошел, мамке вечером сказал, что болезнь выступила, думал, со временем высохнет, отмоется. А мамка соседкам рассказала – участковый и узнал, пришел, меня забрал.
– Почти правду рассказал. Так как ограбление товарища Смоленцевой (ты на кого руку поднял, щенок, это ж всему Союзу известная актриса!) случилось в восемь пятнадцать. А занятия в твоем училище, находящемся на Щорса, начинаются в полдевятого. Ну и где Автозаводская, Старый Город, и Щорса – это тебе надо было успеть с окраины в центр и обратно обернуться? И сумки с книжками у тебя не было в момент грабежа. То есть задумано было тебе успеть украденное кому-то передать, свои учебники забрать, и в училище как ни в чем не бывало. Так кто еще в сговоре был?
– Да Леня Собакин, в училище он командир нашего комсомольского отряда. Он мне поручение дал – говорит, ты на велосипеде ездишь быстро, можешь провернуть, как в том итальянском кино? Надо, говорит, а отчего, тебе знать не требуется. Я что, мне приказано, я сделал.
– Значит, сейчас ты все это запишешь. Подробно, как на исповеди перед попом.
– Товарищ капитан, а может, не надо? Мне же за это темную сделают, если узнают!
– Слушай, у тебя сейчас выбор – получить по полной восемь лет и с отягчающими, то есть где-нибудь в Заполярье и без права на УДО, или, с учетом чистосердечного и дальнейшего сотрудничества – можешь даже условным отделаться. А в лагере по-всякому хуже, чем на воле, возле мамки и сестры.

Валентин Кунцевич  
Слышал я, что другие наши, с «Воронежа», попав в этот мир, видят странные сны – вещие или нет? А у меня не было такого – до вчерашнего дня.
Какая-то не наша страна – юг, солнце, вроде бы Средняя Азия, или даже Африка или арабы, уж больно народ ободран. На большой площади толпа местных, галдят, руками машут, явно агрессивны, но в драку не лезут пока. А на той стороне – Аня Лазарева, или кто-то очень похожий, на возвышении стоит и речь произносит, и не помню о чем, то ли не слышно, то ли язык непонятный. И в толпе крики – «неверная, враг», – сейчас взбесятся и убьют.
А я смотрю с танковой башни – вдоль этого края вытянулись строем, десяток или больше, тяжелые, на Т-72 похожи, но не они (марку вспомнил, ИС-11, так не было вроде такой). И наши, русские ребята за рычагами, ждут моего приказа. А мне тоже ясно все – если там эти черные на Аню накинутся, бей пулеметами (на каждой машине по КПВТ и три обычного калибра) и жми на газ, ну а кто заглохнет или приказ не выполнит, я с того после шкуру спущу! И плевать, что после будет – мне Анина жизнь своей дороже, а уж тем более всей многотысячной оравы этой голодрани, я вам сейчас такой тяньаньмень устрою, ваш аллах или кто там еще задолбается врата перед душами сдохших грешников открывать!
А толпа вдруг смолкает, опускается на колени. И расступается перед Аней, освобождая проход. И идет она ко мне, под крики «святая». А я приказываю по рации башни повернуть на тридцать градусов, моя машина и кто от меня справа, вправо, а кто от меня слева, влево, это на случай, если толпа снова взбесится, Аню огнем не задеть, а лишь отсекать, кто сбоку. Вот уже близко она идет – и тут какой-то бородатый моджахед вскакивает и на нее с ножом, затем и вся толпа поднимается как море. И я ору – бей, заводи, вперед, ну будут сейчас трупы штабелями и кишки на гусеницах, молитесь своему богу, уроды.
Тут меня в бок толкают:
– Валя, Валечка, что с тобой?
И я просыпаюсь и вижу лицо Маши. А я ее Аней успел назвать – только сцены ревности мне сейчас не хватало. И сон досмотреть не успел – из того, оставленного нами мира (так вроде не было там танков ИС-11), или будущее мира этого, или еще какая-то параллельная реальность, после случившегося с нами во что угодно поверишь. Страна на Афган похожа, но не он, гор не видно нигде. И морды скорее арабские, черных и желтых не заметил.
– Валечка, – Маша на меня смотрит, и слезы у нее в глазах, – Валя, Валя…
Ну не надо – «ты другую любишь, не меня». Она другому отдана и верна ему навек. Ну а мне что делать, я такой, какой есть, если хочешь и можешь – прими. Только давай объяснения на после отложим, как в Москву вернемся – а то тут зреет что-то нехорошее, вот пятой точкой чувствую, завтра до драки дойдет. А ты не обучена совсем – это Юрке хорошо, римлянка с ним в слаженной боевой паре работать может, когда и если припрет, ну а за тобой лишь присматривай, не натворила бы чего.
Вчера местные товарищи нам еще одного агентика обеспечили – поймали того, кто у Лючии сумочку отнял. Прочтя показания, за голову захотелось схватиться – у товарища Линника тут самая настоящая сеть, и не только в университете. Как коммунистическое подполье под фашистами – сорганизовались энтузиасты! Причем большинство из них искренне считает себя борцами за подлинный коммунизм – и всех выкорчевывать, хватать и по этапу? Но и спустить нельзя – кто знает, до чего они завтра договорятся? И главное, не стоит ли за ними кто-то умный и опасный. Насколько легче было в иное  сталинское время, как кто-то что-то чего-то – арестовать и на Колыму. Но кажется, после знакомства с последующей историей вождь проникся, решил гайки чуть отпустить, дозволить инициативу масс. Вот и расхлебываем последствия!
Втолковывал новому агенту «номер 10» его легенду. Что в милицию его водили, поскольку решили, что это кровь, но убедившись, что нет (поскольку не отмывается водой), отправили к врачам. Которые подтвердили, что имеет место пока не определенная болезнь, так что пока в карантин (в военный госпиталь), дальше посмотрим. Мое же мнение – велосипедист этот никакой не враг, вот предложил ему вожак (названный им командир комсомольского отряда), он и пошел. И попал в жернова – в ином СССР уже гремел бы по этапу, как жигулинские. Ну а здесь все ж другое уже отношение к людям.
Ну, а мы, сети распустив, собираем пока информацию. И снимаем кино, эпизод штурма. Как это должно выглядеть на экране – строится на поле войско, впереди каре немецких наемников, штурмовая пехота, позади них панская кавалерия. И пушки – сделанные из труб, досок и тележных колес, но выкрашенные как положено, на экране совсем как настоящие. Численность осаждавших – Стругацкий поначалу вписал в сценарий двадцать тысяч, как бы у нас дивизия с усилением. Пришлось ему разъяснить, что по тем временам такую армию на большую войну собирали – население тогда было существенно меньше.
– Так в летописях записано, что в веке семнадцатом даже один крупный польский магнат, вроде Вишневецкого, мог иметь пятнадцать тысяч конного войска.
– Ну, во-первых, за сто пятьдесят лет мобресурса стало побольше. А во-вторых, даже во время «шведского потопа» численность армий составляла порядка десяти-двадцати тысяч. Под Варшавой там сражались (вопрос жизни и смерти Польского королевства) семнадцать тысяч шведов и бранденбуржцев против сорока тысяч поляков – причем в трехдневной битве, паны были разбиты и Варшаву сдали. А так, согласно истории, вся шведская армия вторжения насчитывала два корпуса, в четырнадцать и в двенадцать тысяч – и этого хватило, чтобы всю Польшу на уши поставить, «потоп», катастрофа, после которой Речь Посполитая так и не оправилась.
– Это как? Две дивизии, на такую территорию?
– Так шведы не одни были. Сами поляки, те же магнаты, как дерьмо в проруби болтались, то присягая шведам, то воюя с ними. И бранденбуржцы (то есть немцы), и даже мы, русские, тоже активно участвовали, себе куски отрывая. Ну и правда, мало оказалось – польское войско шведы разбивали не раз, а территорию удержать у них войск не хватало, ту же Варшаву за войну занимали не однажды. Но и тогда, повторяю, больше двадцати тысяч войска у одной из сторон в одном месте собиралось редко. Так что урежь осетра – если по летописям, в 1569 году в Дрогобыче жило 1800 человек, то на семьдесят лет раньше клади полторы тысячи. С вооруженной силой – максимум полсотни постоянной городской стражи, и ополчение могло быть еще сотни три-четыре, на случай набега татар. Против такого панам трех-четырех тысяч войска хватит. И то даже не для сражения, а как аргумент, чтоб сосед по походу себе больше не урвал. А собственно лезть на стены – на то могли скинуться (особенно с участием Церкви) на немецких наемников. Считая, что (узнавал у университетских) рядовой кнехт тогда получал четыре талера в месяц, элитный боец первого ряда – двойную плату, сержант – тройную или четверную, офицеры, к коим также относились знаменосец, барабанщик, лекарь, казначей и фельдфебель (тогда это была должность заведующего обозом и лагерем, по-нашему зампотылу) – шести- или восьмикратную, ну а зарплата полковника оговаривалась особо – правда, и «чрезвычайные» траты полка, если таковые возникали, шли из командирского фонда. При том что заработок квалифицированного ремесленника тогда – два талера в месяц, а подмастерья или крестьянина – один или меньше. То есть нанять тысячную банду на месяц святому отцу обошлось бы где-то в шесть-семь тысяч талеров – размер среднего купеческого состояния, для Церкви вполне подъемно. Тем более если пообещать расплатиться после штурма (за вычетом убитых) и надеяться повесить на побежденных все расходы.
– Так ведь артиллерия еще. Ее сосчитали?
А ведь верно – тогда самый дорогой род войск. Пушкарям все завидовали – получают плату как офицеры пехоты, а в битве от сечи в стороне (ну если только враг до пушек не доберется). Только были пушки под стенами, скорее всего, собственностью панов, а не наемников – чтобы пыль в глаза другим панам пустить, какая у меня сила. А значит, за собственный панский счет.
Вообще, достоверность в фильме больше пришлось соблюдать по части оружия современного. Поскольку зрителями будут не только штатские – но и те, кто служил, и кто воевал, а они хорошо могут оценить эффективность пулемета и снайпера на указанной дистанции, по плотному строю ростовых мишеней. А со средневековой тактикой не знакомы, если сам великий режиссер (бывший фронтовик) предложил для эпизода с послами, огненные стрелы «для большего драматизма» – искренне полагая, что это так же просто, как в наше время «зажигательные патроны заряжай». Но товарищи с истфака здесь, для консультаций привлеченные, объяснили, что со стрелами было куда сложнее – вместо ценного закаленного наконечника к древку прикручивалась пакля, пропитанная смолой, строго в пропорции (слишком хорошо будет гореть – сгорит еще в полете, слишком плохо – эффекта не даст). И у стрелка при этом был «второй номер» с факелом, запаливавший стрелу в самый последний момент. Потому по жизни в той обстановке совершенно невероятно, что у поляков наготове такие стрелки оказались и они не запаниковали под пулеметом. Но уж больно зрелищной и эффектной получилась сцена – решили не менять.
Сам же бой, по сюжету – эффектно, но тактически не интересно. Как вояки «генерала» Мо против наших пулеметов у базы Синьчжун. В пятнадцатом веке дистанции боя были совсем смешные, на наш взгляд – зажигательная пуля из снайперской винтовки в бочку с порохом на артиллерийской позиции, и хороший выходит фейерверк с летальным исходом для артиллеристов. Которые, как я сказал, и в те времена были куда более ценным и редким персоналом, в сравнении с пехотой. А дальше – чистая арифметика, что кончится раньше, у них люди, или у нас патроны. Если по сюжету, проход из этого времени в 1942 год есть, и нам еще боекомплекта подкинуть успели. И снайперша Таня (Лючия) работает, выбивая командиров (или тех, кто на них похож). Какие в итоге шансы у атакующих до стены добежать, со штурмовыми лестницами на плечах?
Отбились. Где-то все же враги сумели влезть на стену, чтоб перед камерой сабельками помахать (не везде же с пулеметом успеешь, фронт широкий), их всех перебили. Нам больше возни было все сцены отснять, имея весьма ограниченную натуру – но сделали. В кадре поле с бесчисленными тушками «убитых врагов» – по жизни, куда убитые с прошлого эпизода делись, если ландшафт вполне узнаваем, и кто костровые столбы выкопать успел? А ведь много трупов за двое-трое суток в жаркое лето – здесь было бы как после газовой атаки: Синьчжунское наше сидение вспоминаю, ой и погано там было под конец, не продохнуть. Но будем считать, что давешний парламентер не только неудовольствие выказать приезжал, но и банально договориться о выносе тел, к взаимной выгоде, тем – своих похоронить по-людски, и мародерка, конечно, нам – чтоб не воняло.
Карл Клаузевиц сказал – военное дело простое и понятное, но воевать сложно. То есть думать особенно не надо, но трудно встать и идти туда, где тебя могут убить.
Маша за мной ходила хвостом. Пока я не попросил для нее маленькую роль почти без слов – служанки пани Анны (роль Лючии), в кадре иногда появляется, что-то подать и принести. Я тоже иногда в кадре появляюсь – на стене, с саблей грозно стою. Поскольку широкий кафтан пятнадцатого века нетрудно прямо поверх современной одежды накинуть, ну а сапоги и в те времена были похожи. А вот Аню Лазареву в этом фильме вы на экране не увидите – у «администратора киногруппы» свои дела, в том числе и вне площадки, как, например, в университете (конечно, на выезде ее двое-трое ребят сопровождают).
Да, роман тот я нашел в библиотеке и прочел, целый вечер убив. Имя автора увидел – ну хоть стой, хоть падай! Вот что значит гений – недаром его в нашей истории в течение тридцати четырех лет (после смерти Ефремова и до его смерти в 2006 году) называли «величайшим из ныне живущих фантастов». Мир «двадцать третьего века» описан – прямо техномагия какая-то, вся поверхность Земли (где живут пятьсот миллиардов человек) – это города, дворцы, лаборатории, университеты, музеи. Дикой природы почти не осталось. Заводы убраны под землю, цеха и линии конвейеров простираются на тысячи километров, там же и железнодорожные линии с шестиметровой колеей, даже под морями и океанами, как общепланетное метро. Сельское хозяйство – в башнях и шахтах с гидропоникой, или в океане плавучие и подводные фермы, китов выращивают на убой. С дальних планет Солнечной системы летят гигантские ракеты-рудовозы, поскольку ресурсы самой Земли вычерпаны до дна. Ведется осушение венерианских болот и орошение марсианских пустынь, чтобы и эти две планеты сделать подобием Земли, а на Юпитере и Сатурне лишь полезные ископаемые добывают, поскольку высокая гравитация и ядовитая атмосфера, людям будет тяжело. И строится звездный корабль, длиной в десять километров, чтобы на фотонной тяге лететь к Альфе Центавра – вокруг подготовки этой экспедиции и ее начале и крутится сюжет.
Какой общественный строй в том будущем – ну конечно же коммунизм. Только не хотел бы я в том мире жить – поскольку личная свобода отсутствует от слова совсем. Высокомудрый Совет (неясно, кто его избирает и из кого), а также «электронные думающие машины» (на лампах, занимают всю территорию в тоннелях под Карпатским хребтом) определяют не только количество продукта, который надлежит произвести и куда-то доставить (не сказано, кто к ним программы пишет и отлаживает), но и судьбу каждого из живущих, какую профессию ему надлежит выбрать, где жить и работать, и с кем вступить в связь для продолжения человечества (не рода – поскольку семей нет). Детей сразу забирают для воспитания в особых заведениях (больше на инкубаторы похожи, где младенцев как бройлеров выкармливают, только в конце не на убой, а в школу младшего цикла). Конечно, все это делается в высших интересах, из соображений эффективности, профессию тебе выберут из твоих способностей (определяемых по какому-то «мозговому тестированию»), а с кем сношаться, тебе предложат исключительно исходя из генетической целесообразности. Ну а кому не нравится, это признают рецидивом и подвергают – не наказанию (там же гуманизм), а психическому перепрограммированию: электроды на мозг, пилюли, и ты уже все осознал, раскаялся, заблуждения забыл и с энтузиазмом вперед.
Ну и, как в романах бывает, главные герои, он и она (имена какие-то заумные, как у Ефремова в «Андромеде»). Он летит, она остается, но хочет с ним – а как быть, если списки уже заполнены наиболее «эффективными», кого для миссии отобрали? Она хочет кого-то подвинуть (ага, значит, есть и там программисты «1С-тысяча», кто для главного компьютера коды пишет), он отговаривает: «Это нельзя, ты лучше профессионально подтянись, чтоб достойнейшей стать, есть еще время». Да еще и ребенок у них родился, она, естественно, отдавать не хочет, ведь после даже не узнаем, нет в тамошних детдомах учета по подлинным родителям, выходят воистину «не помнящие родства». Но это же против общего высокого порядка – и оба мучаются совестью (глав так на пять).
И приходят в Музей Революции (есть и такой). Где сначала красочно рассказывается о язвах эксплуататорских обществ (с чем лично я полностью согласен). Ну а затем зал, где рассказывается о Великом Переломе – нет, все ж не наш это мир, а «альтернативный», если нет в нем имен Маркса, Энгельса, Ленина, и 1917 год не назван. А был во главе вождь, очень сильно на собирательный образ их всех похожий. И еще у него была жена (и соратница), как Женни у Маркса, – и которую он так же сильно любил. Письма в витринах, старые фотографии. Значит, им было можно друг друга любить и своих детей, не расставаясь? Не спешите!
Ведь революция отменила не только частную собственность, но и семьи. Как мешающие половине населения (женщинам) отдавать себя общему делу – если надо после работы еще и готовить, стирать, ухаживать за детьми, «домашнее рабство ничем не лучше капиталистического». Как и взгляд на женщину как на вещь, а также бесполезные чувства ревности и собственности – и вообще, в эксплуататорском обществе брак – это такая же сделка купли-продажи. А потому – ну, вы поняли. Все женщины объявлены «свободными» и общедоступными, ну а дети – в детдома. И (как эпизод из старого фильма, на экране в зале музея) разговор вождя со своей «женни маркс»:
– Я и ты знаем, что любовь – это не предрассудок. Но подумай, сколько таких случаев среди масс – один на миллион? Зато нашим примером оправдывают рутину – «раз самому вождю можно, то и нам тоже». Потому мы не принадлежим себе – на нас смотрит народ, чтобы мы указали верное направление. Мы даже не имеем права публично сказать, что годы, что мы были вместе, это лучшие в нашей жизни. Так что мы должны расстаться, и ты – выполнить свой долг!
Долг же состоит в том, что каждая женщина (кто уже не носит ребенка) обязана, как в римские сатурналии, идти в общагу к пролетариям или в казарму к солдатам – а кто уклоняется, тех приводят. И «женни» идет, а через девять месяцев производит на свет ребенка, а после сама вешается. И вождь, держа на руках своего сына, приказывает:
– Она оказалась предательницей революции – заклеймить ее имя позором. Ну а это отдайте в детдом, и я не желаю знать, в какой. Пусть вырастет настоящий коммунист!
Такая вот идея – что высшее справедливое общество рождалось в муках, крови, грязи. Но это было надо – чтоб уйти от прежнего, эксплуататорского, собственнического. Кстати, в том мире будущего личной собственности как таковой нет вообще – разумеется, ты можешь, придя в магазин, бесплатно взять себе еду, одежду, книги, что-то еще, – но тебя в любой миг могут выдернуть хоть в венерианские болота, где рабсила нужна, и ты бросаешь все в комнате (у них там «система коридорная») для того, кто вселится сюда после тебя, зачем тащить с собой вещи, которые ты можешь так же взять в новом месте? В светлом обществе будущего нет семей – потому что там все друг другу как родные. Нет родителей и детей – потому что все взрослые как родители всем детям. В общем, он и она прозревают, раскаиваются, она ребенка в инкубатор отдает, затем старт корабля, на котором он летит к Альфе Центавра, а она ему вслед машет рукой и стирает с лица слезу. А затем сама бросается в огонь фотонных дюз (странно, всегда думал, что если фотонный двигатель на земле запустить, там выжжено все будет на сотни километров, почище, чем от Царь-Бомбы – а не как в романе, столб света, в двух шагах от границы которого можно безопасно стоять). Оказалась ретроградкой – и жить не должна.
Такой вот роман – по эпичности, пожалуй, не уступит еще не написанной здесь «Туманности Андромеды». И впору автора привлечь за дискредитацию коммунистических идей – хотя он же отопрется, «я как раз во благо коммунизма писал, я так вижу». С другим автором гадай, то ли он и впрямь восторженный дурак, то ли злостный и особо утонченный дискредитатор, – но зная, что это была за фигура в нашей истории, логично предположить второе. Антисоветчина ведь и такой может быть, с доведением до абсурда? Я доклад написал – пусть теперь «инквизиция» с этим гением разбирается: мозги ему вправить по-отечески, или по закону? А роман и поправить недолго – как у ефремовских, «Туманности Андромеды» и «Часа Быка», самые первые варианты, вышедшие в журнале «Техника молодежи», от последующего книжного отличались. Так и тут, я надеюсь, согласится лицо из особого списка перед печатью отдельным изданием свой роман переделать, как мы укажем.
Но это уже Ани Лазаревой забота. А я свое мнение в рапорте изложил.

Король Камбожди Сианук Первый  
– Ваше величество, вы угрожали французам, что стоит вам только перейти границу, вернувшись из вашего добровольного изгнания, как четыреста тысяч сразу восстанут против французского гнета. Месье де Голль, однако, не захотел уступить, приняв весьма жесткие меры по наведению порядка. Ваше величество, вы, вероятно, не думали, что четыреста тысяч вам сочувствующих – и те же четыреста тысяч, готовых по первому вашему слову выступить с оружием в руках, не страшась смерти, это несколько разные категории? Теперь очередь хода снова за вами – и признаться, я не вижу выигрывающей комбинации. Зато очевидна угроза для вас, мат в пару ходов – если вы покажете слабость, то таиландцы, весьма вероятно, согласятся вас депортировать в Камбоджу. Где вас не ждет ничего хорошего – вплоть до гильотины. Я верно излагаю ситуацию?
Король кивнул. Сидевший перед ним коммунист говорил истинную правду. Французы, даже после своего поражения во Вьетнаме, оказались неожиданно тверды и неуступчивы. И с них станется не уважать неприкосновенность даже королевских особ. Как до того во Вьетнаме они трижды по своей воле меняли императоров – в 1888-м, 1907-м, 1916 году (и не просто сгоняли с трона, но арестовывали и высылали, в Алжир, Гвиану, еще куда-то, в компании со своими каторжниками). Минувшая война весьма способствовала ожесточению нравов – теперь вполне могли и убить. А он, король милостью Будды Всемогущего, весьма популярен в народе (по крайней мере, так ему говорят), но не имеет по ту сторону границы никаких организационных и военных структур. Зато они есть у этого коммуниста – говорят, уже навербовал несколько тысяч головорезов, причем сумел их всех вооружить, чего официальные таиландские власти предпочли не заметить, несмотря на все ноты французов.
– Ваше величество, возможно, что кто-то из ваших сторонников дома, если не большинство, и был готов к каким-то действиям. Но не бросаться с голыми руками под французские пули. Я же могу вооружить армию хоть в сто тысяч человек, и не только винтовками. С такой силой вы уже через месяц с победой усядетесь на свой законный трон.
И это было правдой, если в лагерях красных банд (назвать так их будет более правильным, поскольку вербуют туда в большинстве не знатоков марксистских идей, а едва ли не каторжный сброд, что из всего марксизма принимает лишь «отнять и поделить») были замечены пушки и даже танки. Причем эти отряды начали формироваться два месяца назад, когда этот месье Салот Сар еще в Париже пребывал. Значит, за ним организация стоит – американцы или русские? Скорее всего, первые – если американское оружие с их складов. Понятно, отчего – если в компартии объединенного Индокитая доминируют вьетнамцы при поддержке Москвы, а это нравится далеко не всем в Камбодже, даже за весь колониальный век не забывшей свою борьбу с вьетнамским игом. Ну, а коммунисты давно уже не фанатики и готовы ради своей победы договариваться хоть с чертом, предложи он им нужный товар.
– Ваше величество, вам достаточно лишь выступить, в продолжение той вашей речи. Признав себя верховным главнокомандующим Королевской освободительной армии Камбоджи. А дальше – мы принесем вам победу!
И еще вопрос, захотите ли вы ею со мной поделиться. Пока я, вернее, мой авторитет нужен вам. А когда вы выбросите французов вон из моей страны – вы поделитесь со мной властью, или решите, что это против коммунистических идеалов? Сталин терпел в Румынии короля Михая, в Болгарии царя Бориса, а в Маньчжурии и сейчас сидит император Пу И – однако все они не имели никакой реальной власти, все решал русский наместник или его марионетки, точно так же, как в колониальном Индокитае французский резидент при императорском дворе Тонкина, и королевском – Камбоджи. Хотя когда болгарский и румынский народы совершенно самостоятельно (и, конечно, без всякого указа Москвы) решили свергнуть своих монархов, то бывшим правителям было дозволено вести частную жизнь, никто не тащил королевскую семью в расстрельный подвал, как немцы в Риме в сорок четвертом. А этот месье Салот Сар выглядит вполне приличным и европейски образованным человеком. И следует признать, что он и его армия так же нужны мне – чтоб не заставлять моих искренних сторонников, вооруженных пока лишь идеями, сражаться против французских войск. Выбора нет – придется согласиться. Или всю оставшуюся жизнь винить себя за упущенную возможность. Ну, а что будет после – посмотрим, за кого будет камбоджийский народ.
За священную монархию и коммунизм – бей французов! И хуже того, что сейчас, когда страна стонет под иноземным ярмом, уж точно быть не может. Лучше уж коммунисты, чем французский колониализм!
И просто любопытно, культурный и воспитанный месье Салот Сар, бывший студент Сорбонны, и некто, под директивами для своих подписывающийся «Пол Пот», это одно лицо? Наверное, источники напутали – трудно в такое поверить.

Анна Лазарева  
В этот раз ректор, товарищ И. Н. Куколь, буквально расстилался в любезности. Даже неудобно было.
– Конечно, дорогая Анна Петровна, организуем все в самом лучшем виде. Отлично понимаем, что Константин Феодосьевич будет рад пообщаться со своими будущими студентами. А нашему юношеству весьма полезно послушать мысли человека со столь интересным жизненным путем. Ученик самого Грушевского…
– …подданного Австро-Венгерской империи и одного из организаторов проавстрийского «легиона сечевых стрельцов», как было написано в обвинительном заключении 1914 года, – подхватываю я, – ладно, про шпионаж в пользу оной империи, опускаю, это кровавые палачи самодержавия могли и придумать. Вернувшись в Киев уже после Февраля 1917-го, гражданин Грушевский (ну не надо морщиться, Иван Никифорович, я гражданина Российской республики имею в виду) заявлял, что целью своей деятельности видит формирование украинской государственности и украинского национального сознания – то есть признавая, что на тот момент таковых не было. Был избран главой Центральной Рады, единственными запомнившимися деяниями которой были договор с Германией о капитуляции и оккупации украинской территории и кровавое подавление большевистского восстания в Киеве в январе 1918 года. После чего, свергнутый Скоропадским, бежал в Вену и пребывал там до 1924 года, когда попросил дозволения вернуться в СССР. Получил кафедру профессора истории в Киевском университете, избран академиком АН СССР, в тридцать первом арестовывался, но быстро освобожден, умер своей смертью на курорте в Кисловодске в 1934-м. Я ничего не перепутала, Иван Никифорович?
Ректор качает головой. Не понимая, к чему я клоню.
– Теперь к гражданину Штеппе перейдем, раз уж о нем речь, – продолжаю я, – офицер армии Врангеля, не подвергшийся за это никаким репрессиям, затем советский профессор, докторская диссертация по истории европейской культуры. В войну, когда советские люди сражались с германским фашизмом не жалея себя, гражданин Штеппа в оккупированном Киеве не только редактировал поганый листок, но и писал псевдонаучные статейки о вреде еврейской расы, удостоенные благодарности немцев. При отступлении фашистских войск с Украины бежал с ними и был задержан СМЕРШ уже в Германии, причем при попытке удрать дальше на запад. Абсолютно никаких свидетельств о его «помощи партизанам и подпольщикам», о чем пишет ваша университетская газета, не найдено – зато есть сведения о его причастности к событиям в Бабьем Яре, касаемо пропагандистского обеспечения, когда он убеждал киевских евреев не прятаться, не бежать, ничего не бояться. И вы, Иван Никифорович, считаете такого человека достойным примером для советской молодежи?
Мне интересно, как ректор выпутается? Прояснить для себя его мировоззрение – да и просто поставить на место.
– Ну, дорогая Анна Петровна, – произнес он наконец, после паузы, – однако же если наша советская власть и правосудие сочли, что Константин Феодосьевич может занять место среди преподавательского корпуса нашего университета, кто мы такие, чтобы решения высших инстанций сомнению подвергать? Я так понимаю, что это приказ свыше? Раз мне сам Алексей Федорович звонил.
– Именно так, – говорю я, – ну а я в данном случае лицо совершенно постороннее, которому просто интересно будет послушать. Не смею вас больше задерживать, Иван Никифорович, позвольте откланяться.
Встаю, иду к двери. В последний момент резко оборачиваюсь – интересно, с каким выражением товарищ Куколь мне в спину смотрит? Ненависть, досада, раздражение – я бы не удивилась.
Но это был страх, даже животный ужас. Хотя я всего лишь мгновение успела поймать, до того как Иван Никифорович поспешно глаза опустил. Смотрел он на меня – как на явившуюся к нему смерть с косой. С чего бы? Чем для него может быть опасна скромный администратор Ялтинской киностудии Шевченко Анна Петровна?
Или же – Анна Петровна Ольховская, «та, которая в сорок четвертом самого Кириченко, первого Украины, под расстрел подвела». Про нашу «инквизицию» уже чего только не рассказывают. Однако же Алексей Федорович, когда я ему свои полномочия предъявляла, с подписью «И. Ст.» – по которым мои распоряжения для него обязательны, то есть моя власть выше, чем его, первого в республике, – то он с интересом прочел, без страха (после сказал – слышал про такие мандаты, но прежде не видел никогда), а затем просто и по-деловому спросил, какие указания будут? Нормальная реакция человека, которому нечего бояться.
А этот… Значит, он знает? Откуда – раньше мы точно не встречались. Кто-то из видевших тогда меня в Киеве узнал? Или из Москвы утечка? Ладно, делаю пока зарубку в памяти, после разберемся, когда информации будет побольше. Зачем нам нужен этот Штеппа – а ситуацию раскачать. Поскольку главного мы так и не узнали – какая общая цель у Линниковой братии? Еще одна версия «Черных камней» (Жигулина прочла – и кстати, за теми ребятами надзор ведется, пока ни в чем предосудительном не замечены), ну а всякие акции вроде листовок – лишь для поддержания тонуса, ведь тайное общество без практических дел, видимых каждому его члену, обречено существование прекратить или превратиться в декорацию, подобно мифическим масонам. Или в Москве были правы, нас сюда посылая, и готовится тут нечто, имеющее общесоюзные последствия? А время поджимает, уже 27 августа, скоро в университете занятия начнутся, и уйдет с площадки наша студенческая массовка. Значит, нужен какой-то ход, вывести все из равновесия. Вообще-то заготовка со Штеппой и раньше была в плане пропаганды, но теперь важно, чтобы ложка к обеду – и решил Пономаренко чуть ускорить.
Приехал господин Штеппа сегодня утром. На вокзале его встречали с десяток парней и девушек с сине-желтыми ленточками, тут же собралась толпа «наших», и дело едва не кончилось дракой, хорошо, что в этот раз милиция пресекла. Штеппу препроводили в уже подготовленную для него квартиру, в 16:00 анонсирована его лекция перед публикой (аудитория выделена). Хотелось бы послушать.
А это что такое?! Вместе со Штеппой с поезда сошел Кавалеридзе, знакомый мне по Киеву, бандеровское дело сорок четвертого. Как удалось узнать, в Житомире сел. Гуманна наша советская власть – после того мятежа, как ни старались, вины и соучастия гражданина Кавалеридзе не обнаружили, всего лишь прихлебатель у стола Кириченко – вот только «нам в столице Советской Украины, даже АССР, таких нэ надо». И после таких слов, сказанных страшно кем – Ивана Петровича не арестовали, а вежливо попросили из Киева. В Житомир, где ему тут же нашлось место в областном культотделе. А приехал он по приглашению нашего товарища ректора – отчего упустили тот факт, что Куколь и Кавалеридзе знакомы с еще довоенных времен? И раз было приглашение, значит, они переписывались, а Кавалеридзе в Киеве и меня знал как Ольховскую, и о роли, которую я в тех событиях сыграла. Предупредил, значит, своего приятеля – вот и кончилось инкогнито Анны Шевченко, администратора киностудии. Или нет – мы ведь тоже можем водевиль с подменой разыграть, если Мария Кунцевич на меня похожа?
В час назначенный в университетской аудитории многолюдно. В зале четкое разделение на две группы – одни, кто желто-синие флажки выставить не решились, так все поголовно в вышиванках пришли. А другие что-то красное на одежду нацепили – хоть ленточку, хоть гвоздику, хоть какой-то значок. Но предупреждены строго, чтобы здесь никаких беспорядков. Милиции на виду нигде нет, и на территории тоже – но не слишком далеко, возле цирка на улице Первого Мая, стоит отряд даже не милиции, а ОМОН (название как-то само сменило прежние МСМЧ – здесь это даже не милиция, а скорее егеря-спецназ, обученные работать и в лесу, и в горах, десантироваться с воздуха, гонять банды, и, конечно, в их обязанности входит подавление городских беспорядков и лагерных бунтов). Командир наши полномочия видел и получил приказ, в случае чего, первое – вывести нас всех в целости и сохранности, второе – восстановить правопорядок всеми доступными средствами, рация УКВ у Мазура – через пять минут после сигнала тут будет такое, интерьер искренне жаль. Надеюсь, обойдется без этого.
Зал, конечно, не театр, но с колоннами. И подобие лож по бокам. Вон там, напротив, места ректора и его гостей – ну а мы, всей командой, по другую сторону. Ну, вот и они, Иван Никифорович и Иван Петрович, почти гоголевские имена – только играем не комедию. Мило беседуют, вот ректор меня увидел, рукой помахал, я кивнула. И Кавалеридзе на меня посмотрел. Но все же далеко – вот он встал, сюда идет.
Как бы случайно, Валька, Кот и Акула прикрывают меня собой. А я, пригнувшись, мгновенно оказываюсь за колонной, плащ скидываю, шляпку долой – а Мария тотчас же набрасывает, надевает на себя и занимает мое место. А я в ее накидке, полы запахнула, вуаль со шляпки опустила на лицо. Отчего бы нам заранее одинаково не одеться – так если Кавалеридзе заметит, и это натолкнет его на верную мысль. Сейчас проверим, насколько Валька оказался прав – что в этих «летящих» накидках и под вуалью женщин трудно различить, и что Мария на меня похожа, если смотреть сбоку (как раз со стороны ректорских мест) и издали.
– Анна Петровна? – и смутился, когда Мария к нему повернулась: – Простите. Я вас принял за одну свою знакомую.
Уходит назад. Ну, а я снова с Марией меняться не буду, действо и стоя досмотрю.
На кафедре декан истфака с вступительным словом – а сам Куколь выходит, выступать побоялся, мало ли что после? Восторги опустим – ну прямо святой подвижник выходит гражданин Штеппа, при великом учителе. Интересный вопрос – если Грушевский до 1914-го во Львовском университете, тогда это Австро-Венгерская империя, свои научные взгляды развивал, то кто ему платил щедро? Вернее, это-то как раз ясно – а вот знал ли Грушевский, что на австро-венгерскую контору работает, или такой идеалист, что не видел, или догадывался, но «не желаю знать»? Это вообще-то «агент влияния» называется, а не агнец невинный. И с чего это он в 1924-м из Австрии в СССР запросился, сам, или ему подсказали? Никаким шпионом он, конечно, не был, поскольку к военным и политическим тайнам никто его не допускал – так нас в Академии учили, что хороший агент влияния может быть опаснее банального шпиона.
Ну вот, закончил? На кафедре сам Штеппа. Волнуется – ну да, на горло собственному визгу наступить. Поскольку я знаю, что сейчас будет – должно быть. Ты уж не виляй, Константин Феодосьевич, ты ведь не хочешь «по вновь открывшимся обстоятельствам» снова туда, где девять лет провел?
Не подвел, излагает. В аудитории – гробовое молчание. Жаль, лиц впереди сидящих не вижу. Никто ведь такого от последнего из живых основоположников украинства не ожидал. Этого просто не может быть – сейчас профессор скажет, «если бы, предположим», сведет к отвергнутой гипотезе. Молчание просто звенит, а слова как бомбы.
– Как говорится, Платон мне друг, но истина дороже. С научной точки зрения можно уверенно сказать, никакой «общеукраинской» нации нет. Есть нация галицко-волынская, со своей уникальной культурой, историей, языком. И есть юго-западная ветвь, субэтнос, по-современному говоря, великорусской нации – как, например, малороссы.
Нет ни аплодисментов, ни освистывания. «Вышиванные» не могут ни принять сказанное, ни вот так просто отречься от своего апостола. «Красные» напротив, не решаются ни аплодировать врагу, ни возразить против того, с чем согласны. Так что по завершении – гробовое молчание. Оратор с трибуны уже сошел – а зал еще сидит, наверное, еще с минуту. Затем все так же в молчании встают – и молодежь расходится. Хотя вижу, как Линник в окружении нескольких своих кружковцев что-то им объясняет – хотела бы услышать, что.
И нам тут делать нечего – пока ректор с Кавалеридзе про меня не вспомнили. Вместе подойдут – и что делать тогда? Так что в темпе и всей группой покидаем аудиторию.
Четыре дня до 1 сентября. Когда будет решаться (вернее, оглашаться) решение по стипендиям. И как на упорство «украинцев» повлияет публичное отречение их апостола от их идей? А кто-то, я надеюсь, благоразумно решит на русскоязычный факультет перейти.

Там же.  
Разговор, который не услышали посторонние  
– Сергей Степанович, так что делать?
– Марат, все как договорились.
– Так ведь…
– Делай как я сказал! Оно, может, и к лучшему.
– А с актрисой что?
– Сам разберусь.

Из рапорта сержанта ГБ Фалеева П. Г. 
В ночь с 27 на 28 августа сего, 1953 года я и сержант ГБ Водовозов С. Б. осуществляли скрытое наблюдение и охрану объекта «Апостол».
Местом нашего расположения был чердак «гостевого» флигеля на территории Универститета, над квартирой объекта. Велось как наружное наблюдение, через чердачное окно, так и прослушивание жилого помещения (за отсутствием звукозаписывающей техники, пришлось довольствоваться просверленным в перекрытии отверстием и слушанием через стетоскоп).
Объект прибыл в квартиру в 19:30 (принят на контроль от группы уличного наблюдения). Его сопровождали трое неустановленных лиц (приметы и словесное описание прилагаются), как следует из разговоров, студенты. Указанные лица покинули квартиру в 19:36, при этом разговоров, представляющих интерес, не отмечено (были приветствия и общие вопросы, вроде «удобно ли вам здесь»).
До 22:40 объект был в квартире один. Ходил по комнатам, читал (слышен был шелест бумаги), возможно, делал записи, заваривал и пил чай. На внешней контролируемой территории никакой подозрительной активности не отмечалось (в 22:05 прошла шумная компания студентов, численностью в восемь человек).
В 22:40 двое, как было установлено после, гражданин Кузьмин М. А., 1934 г. р., студент 1-го курса исторического факультета, и Таран Д. Б., 1928 г. р., рабочий-подсобник завода автопогрузчиков, постучали в квартиру объекта и были им впущены в квартиру. Так как после этого были слышны звуки, свидетельствующие о криминальном характере их действий (шум, крики, подозрительная возня), то мной было принято решение вмешаться. Так как при этом наличие на улице сообщников злоумышленников (прикрывающей группы) не отмечалось, то мы пошли в квартиру объекта вдвоем, где обнаружили двух вышеуказанных граждан в процессе попытки совершения преступления (покушения на убийство объекта «Апостол»). Указанные граждане были нами задержаны, при этом гражданин Таран, выразивший неповиновение, получил легкие телесные повреждения. Объект «Апостол», оказавший преступникам сопротивление, имел ножевые ранения (тело, руки, лицо) – так как установить их тяжесть и опасность для жизни не удалось, то было принято решение о медицинской эвакуации объекта для последующего лечения. Первая медицинская помощь объекту (перевязка ран) была оказана Водовозовым. Так как в квартире отсутствовал телефон, а рации у нас не было, то согласно заранее обговоренному и согласованному порядку, мной был подан сигнал (очередь из ППС в воздух) о чрезвычайной ситуации.
В 22:46 (через три минуты после сигнала) прибыла тревожная группа, отделение ОМОН. Одновременно начала собираться толпа, состоящая из студентов находящегося поблизости общежития. Задержанный Кузьмин М. А., когда его выводили, начал кричать, что «товарища Штеппу убили гэбисты, а на нас хотят свалить», что вызвало в толпе нездоровое возбуждение. Однако, благодаря решительным и грамотным действиям командира тревожной группы лейтенанта Суровцева А. А., эвакуация объекта и задержанных прошла без происшествий.
Я и Водовозов оставались на месте преступления до прибытия опергруппы из Управления ГБ, обеспечивая сохранность улик (не дозволяя посторонним входить в квартиру).
Список посторонних лиц, присутствующих при вышеописанных действиях (толпа, собравшаяся после) прилагается.

Валентин Кунцевич  
Как будет написано в титрах, «фильм не претендует на историческую достоверность».
Это и не столь важно. Как и в другом фильме нашего режиссера, так пока и не снятом здесь (хотя собирались, но что-то не сложилось, а теперь и когда снимут, некоторые моменты, уже «занятые» в нашем кино, там будут иными), знаток найдет кучу несоответствий. Что Марфа Васильевна была в статусе жены Ивана Грозного всего пятнадцать дней, причем свадьба состоялась в конце октября – а там в кадре лето. Что алебарду, попавшую в «машину времени», обозвали бердышом. Что стрельцы выступают на войну в парадных красных кафтанах (на походе и в бою носили серые, из некрашеного сукна, похожие на солдатские шинели гораздо более поздних времен), причем налегке, с одними бердышами в руках – а должны быть, еще и пищали-ручницы, перевязь с пороховницей и принадлежностью для чистки ружья, и конечно, вещмешок с солдатским имуществом, заплечный «сидор», такой же как у нашей пехоты в эту войну (то есть внешний вид российского солдата четыреста лет назад имел больше сходств, чем различий с теми, кто сражался под Сталинградом и брал Берлин – исключая, конечно, вооружение, а также характерные стрелецкие шапки и бороды). Ну и на шинелях-кафтанах цветные клапаны-«разговоры» нашивались, как у нас в Гражданскую было – только цвет обозначал не род войск (пехота красные, кавалерия синие), а конкретный стрелецкий полк. Равно как и конница в том фильме идет на войну безо всего – а ведь тогда всадники носили хотя бы стеганые или кожаные доспехи. Артиллеристы – что всего две пушки на войско (а Иван Грозный первым в истории массированно применял артиллерию), и в расчете всего один человек, который на передней лошади в упряжке едет. И уж конечно, должен быть немаленький обоз – запас провизии, пороха, ядер и пуль, палатки-шатры, котлы для варки пищи, походная кузница, даже заграждения-рогатки от вражеской кавалерии тогда нередко возили с собой. Но представьте, как бы это выглядело в фильме – совершенно не красочно, без песни про «Маруся слезы льет».
Так что – пусть простят нас будущие зрители. Если возле Дрогобыча и в те давние времена добывали не только соль, но и «земляное масло» (нефть), то вполне возможно (и в летописи не попало), что Чародей (не только астролог, но и алхимик) придумал использовать его более полезно, чем в примитивных масляных лампах и для пропитки факелов. Ну, а перегонный куб в то время уже изобрели – так что, имея большое желание, можно получить три бочки бензина (заправлять им автомобили было бы издевательством над техникой, октановое число черт знает какое – но гореть должно хорошо). А если добавить масло (для вязкости) и неорганический окислитель (что-то получать умели уже в те времена, а нам ведь немного нужно) и еще некоторые ингредиенты – то получится напалм. Точный рецепт давать не надо, мы ведь снимаем не пособие для террористов или учебник для юных любителей опасной химии, равно как и не научно-популярное кино. Так что пусть будет как у Жюль Верна – интересно, многие ли пробовали по рецепту из «Таинственного острова» сделать пироксилин? Хватит с нас «народной воли», которые взрывчатку на дому смайстрячили, когда она на вооружение российской армии и флота поступила лишь через десять лет.
Что дальше – катапультой забросить на головы врагов (как бы, наверное, сняли в Голливуде). А запал какой? Теоретически, можно добавить еще химию, чтоб на воздухе самовоспламенялась – но такой боеприпас будет крайне опасен в обращении, любое нарушение герметичности тары, и фейерверк обеспечен. И катапульта не пушка, точно навести куда труднее – оттого и применяли все эти метательные машины исключительно при осаде крепостей, когда можно упражняться не спеша, булыжник зарядил, посмотрел, куда полетело, отрегулировал противовес и натяжение канатов (чем там меняли силу броска). А попасть с первого раза куда надо, или в полевом сражении обстреливать боевые порядки противника, это лишь в книге Яна «Батый» возможно – вот не верю, что реальный Евпатий Коловрат был таким дебилом, что не догадался приказать отбежать в сторону, и возись тогда татаро-монголы со сменой прицела, с настройками всех этих канатов и противовесов. Кстати, а откуда бы они (посреди поля) взяли в нужном количестве камни строго одинакового веса (иначе был бы совершенно дикий разброс при стрельбе)?
Оттого у нас по сюжету решили сделать всего лишь огненные мины – у ворот, где враг пойдет на штурм с наибольшей вероятностью. И еще одну – оставить на последний случай, в воротной арке. Подрыв – веревка, пропитанная керосином, как огнепроводный шнур. В резерве снайперша Таня, с бронебойно-зажигательными патронами.
Тут стражники поймали каких-то подозрительных типов. Вообще, по жизни в город должна толпа набежать, со всех окрестных деревень, как привыкли при набеге татар за стенами прятаться – паны ведь тоже не упустят случай себе холопов наловить? Так что внутри столпотворение, и хорошо, что не зима, хоть в сараях и хлевах людей можно разместить. А вот с продуктами скоро станет туго. Панам, впрочем, тоже не сыто – такую ораву, несколько тысяч морд, поди прокорми.
Оказалось – городские католики решили предать. Открыть ночью ворота – и посланцы должны панов о том известить. На стене повесить – да нет, слишком просто. И командир партизан говорит воеводе: «Хотят в открытые ворота войти, пусть войдут. Есть у тебя в страже доверенный кто? Пусть он посланцам шепнет, что тоже хочет переметнуться и их отпускает. А мы гостей встретим».
Снимаем эпизод – у ворот десяток стражи и Петруха с пулеметом. Ворота открыли, огонек горит – сигнал. Вот слышно, как несколько сотен сапог топают и железо гремит – немцы идут. На бег переходят, в ворота врываются. Поджигай!
Тут в сценарии эпизод «провод перебило» и типа «Верещагин, уходи с баркаса»! Когда один из стражников, оставшийся безымянным (а может, ему все же имя дать? И ввести хоть короткий диалог, чтоб чуточку оживить? Что люди и в пятнадцатом веке так же свой дом, свою землю умели защищать – и были, в общем, такими же, как мы?) хватает факел и бежит к бочке в воротах, навстречу уже ворвавшимся под арку кнехтам. Петруха орет, куда – и зачем, из пулемета по бочке будет то же самое, но без геройства. Но не знал стражник, что такое пулемет.
Ну, а дальше – вспоминаю виденную мной в бесконечно далекой жизни, печку-«поларис», из железной бочки сделанную. И надпись на стене рядом: «Напалм в печь не бросать, отбежать не успеете, идиоты!» Что такое двести литров напалма, вы в кино могли видеть про вьетнамскую войну, примерно такой емкости баки подвешивались к «скайхокам». Нам, понятно, никто такое не разрешил, по правилам пожарной безопасности – но фанерная модель ворот и горсть магния на пленке выглядят не менее эффектно. И снаружи еще две таких бочки рванули – так что Петруха, в азарте поливающий из МГ-42, это перебор, по жизни из штурмующей колонны никого в живых остаться не должно. Причем по кодексу ландскнехтов лучшие должны в первых рядах идти – так что от немецких наемников у панов лишь ошметки остались. Снято все? Ну, а звуковые эффекты (крики паленой толпы) уже в Москве сделаем.
По домам ехать не получилось. Звонок от местного ГБ – пытались убить пана Штеппу. Естественно, мы с Юркой едем туда, прихватив Мазура и Акулу. Лючия тоже хотела, но нафиг ей из образа актрисы выходить, и Юрка меня поддержал. И Аню отговорили – политических решений принимать там не надо, все исключительно по моей части.
– Завтра утром вам все подробно доложу. Вы лучше будьте осторожны. Тюлень, Кот, Гвоздь, за женщин отвечаете, чтоб в гостинице им полная безопасность. Поскольку что значит «пытались убить», это на отвлекающий маневр похоже, для главного удара по другой цели. Так что запритесь, и пистолет под подушку – а то, не дай бог, ночью за вами гости, как тогда в Киеве, придут.
Дебило партизанен! Двое молодых здоровых – и одного безоружного пожилого и нетренированного положить быстро не сумели. Вместо профессиональной работы – один миг, один удар, один труп – девятнадцать ножевых ранений и ни одного опасного. У пана Штеппы руки порезаны сильно, по лицу попало, по ребрам, но ни одной проникающей, все вскользь – объект дергался, пытался сопротивляться, а эти неумехи даже не сообразили одному фиксировать жертву или удавку сзади на шею, а второму бить. Так где им научиться – Кузьмин в армии вообще не служил еще, а Таран срочную в автобате проходил, в ремонтной роте (есть секретная инструкция военкоматам западенцев в десант, спецназ, морскую пехоту, горные егеря, погранвойска и тому подобное не направлять категорически, за исключением особых случаев, когда товарищ делом показал, что он наш, советский). Выходит, худо совсем у товарища Линника с кадрами – опытных убивцев нет, равно как и сведущих в тактике.
А как бы я это сделал, особенно имея «группу поддержки» из не посвященных полностью, но сочувствующих и верящих своему «гуру»? Да десятью способами, и без шума. Вокруг человека толпа (хотя бы как в незабвенном кино про «Неуловимых», как там Даньку на улице медведем подменили), и ткнуть чем-то острым. Узнав распорядок дня объекта, в удобном месте посадить стрелка за полсотни метров (в городе дистанция вполне рабочая), на винтовке и оптики не надо, обычная мосинка или маузер подойдет. Угостить бокалом вина (или чашкой чая) с чем-то смертельным – медфак университета, вот не поверю, что там отравы не найти. Ну, и по-бандеровски, как они это хорошо умели, зашел человек в подворотню, во двор, в подъезд, а его там уже ждут, и удавку на шею. Но чтоб вот так, явились, резали и даже на койку надолго не уложили?
Хотя махорка в карманах нашлась. И собак со следа сбить, и в глаза бросить (детективы читали). Что ж вы с господином Штеппой так не сообразили? Ну, а ребята из ГБ действовали грамотно – один обыскивал, второй не приближался, с оружием наготове, так что сразу двоих из строя вывести – это высший пилотаж нужен, как я курсантов учил – кидаешь нож в дальнего, работаешь с ближним, но это при уровне подготовки на голову выше, чем у этих недоношенных. И гражданин Таран, лишь попытавшись сунуть руку в карман, тут же получил сначала сапогом ниже пояса, а затем, когда согнулся, рукояткой ТТ в лоб. И на улице никого не было – но вот не нравится мне компания, что перед этим мимо, равно как и что-то быстро толпа собралась для такого часа. Вполне возможно, что в первой группе был кто-то (если не все) разведкой – взглянуть, все ли чисто. И «контролер» сидел в общаге у окна – и предложил, пойдем глянем, возможно, что и совершенно непричастные, чтоб массовку создать – ну, список есть, будем и там работать.
Оба недоубивца пока что ушли в глухую несознанку. Мы такие идейные, что возмущены, как националист и бандеровец пытается примазаться к нашему советскому строю. И конечно, сами решили, никто их не посылал.
Попробовали с пентотальчиком. Гражданин Таран захрипел и помер. Что за?.. Это ведь не сколопамин, тут такого быть не должно! Хотя черт его знает, какая у этого конкретного человеческого организма персональная аллергия. Кузьмину пока колоть не решились, допрашивают так. Держится как партизан, орет, воет – но повторяет, что сами решили, никто приказ не давал.
А в университете – нездоровое шевеление. Причем со стороны и «наших», и «не наших». Опять поймали на площади каких-то с гвоздиками – сидят пока под арестом.
И три дня до начала занятий. Когда должны объявить, что со стипендиями и зарплатами. Беспорядки готовят, чтоб масла в огонь?
Федоров, как узнал, то предложил вообще закрыть университет к чертовой матери – временно, до особого распоряжения. Или, по крайней мере, «украиноязычные» потоки. Кому не нравится – тот нехай учится по-русски, бисова кровь!
Ну нет, мы на такое пока не пойдем. А вот с гражданином Линником небольшой спектакль разыграем. Которого он от нас ну совершенно не ждет – никогда советская госбезопасность так не работала, мы ведь не какие-то «эскадроны смерти». Помощь только нужна от местных товарищей – и чтоб не вышло в процессе «своя своих не познаша», и помещение, совсем не похожее на казенное, ну и конечно, транспорт, клиента упаковать.
Запросил санкцию от Пономаренко. Чтоб опять в самодеятельности после не обвинили. Жду ответа.

Горьковский Игорь Антонович,  
бывший сержант ГБ  
«Отчего ты на фронте не погиб, сволочь? Был бы тогда героем», – сказал тот, с кем Горьковский еще вчера в пивную ходил. Сержант Левада, здоровенный хохол, чемпион спартакиады по штанге и гирям. Теперь же старался – поскольку «московский товарищ приказал». Допрос четвертной степени – с вредом для здоровья допрашиваемого не считаться, лишь бы был жив, в здравом рассудке и не глухонемой. Прочие бывшие сослуживцы делали лишь «как положено», а этот усердствовал – поскольку мечтал о карьере (и что с того, что сержант ГБ равен армейскому летехе, хочется выше взлететь).
– Отчего ты не погиб, гад? И во враги теперь.
Горьковский прослужил в ГБ девять лет. Сам не раз участвовал в допросах, и третьей, четвертой степени – но там были настоящие враги: фашистские каратели, бывшие беляки, власовцы, бандеровцы и прочие предатели. Теперь же коммунисты били коммуниста – потому что так сказал этот, прикидывающийся товарищем-фронтовиком.
Предатель ведь не обязательно трус. И даже, это понял Горьковский лишь теперь, не всегда пособник врага СССР. Можно представить Мечика из «Разгрома» Фадеева или даже Присыпкина-«клопа» – умелыми бойцами с выучкой как беляков-офицеров, удачливых и не боящихся драться за свой  интерес. И то, что они не нанялись на службу к фашистам или капиталистам, а искренне мнят себя патриотами Советской страны и даже имеют перед ней несомненные заслуги – это даже хуже . Поскольку они тогда не за одних себя выбор сделали – а всю нашу жизнь и идею тянут на неверный курс.
– Отчего ты не погиб, тварь?
Видит ли это товарищ Сталин? Наверное, нет – раз он сказал, оценим каждого по делам его. Не понимая, что самые благие дела, совершенные из гнилых побуждений, становятся в итоге своей противоположностью. Этот, московский – если и в самом деле был одним из тех, кто Гитлера поймал, и прочее, ведь ордена, а тем более Звезды Героя просто так не дают – стал образцом для подражания, и скольких правильных советских людей сбил и еще собьет с истинного пути своим примером? И верно говорил Сергей Степанович – «у всех баб, по существу, всегда самое главное, чтоб дом, муж, хозяйство, дети», – вот и Ганна правильные слова слушала с охотой, а как приперло, так показала слабину. И московский считал это нормой – искренне удивлен был, «это же твоя  женщина», то есть за нее можно было идею предать. Значит, сам и предаст, как дойдет до выбора. Потому Горьковский после этих слов считал себя сильнее – плевать, что у того две Золотые Звезды и две сотни убитых немцев. Если в нем стержень слабже, чем во мне.
– Отчего тебя не убили, погань?
Коммунисты пытали коммуниста – как в гестапо. Но это было не так страшно, как под пентоталом. Горьковский знал, что это такое – и тоже видеть приходилось раньше. Но также слышал, что даже при этом можно не предать – на курсах им рассказывали об английской разведчице во Франции (имя забыл), выдержавшей гестаповские пытки и уколы скополамина (правда, утверждалось, что она, индуска по рождению, владела каким-то тайным умением отключать сознание и боль). Но принцип был известен – максимально сосредоточиться на чем-то постороннем, думать лишь о том, и тогда остается шанс, что даже «эликсир правды» не развяжет язык.
– Звезды вырезали у нас на спинах беляки. Живьем закапывали в землю, жгли в паровозных топках. Отрекитесь – но лишь слова в ответ из горящих глоток: «Да здравствует коммунизм!»
Самым простым было – читать стихи. Но Маяковский был слишком сложен, нужна более простая рифма. И Горьковский повторял:
– Заковали барабанщика в цепи. Посадили в каменную башню. Самой страшной мучили пыткой. Но не выдал он военную тайну!
Откуда эти слова – вроде бы из Гайдара: башня, цепи, военная тайна, судьба барабанщика. Горьковский повторял их и вслух, и мысленно, раз за разом – и когда его привязывали к креслу, чтобы сделать укол, и когда били резиновой дубинкой и творили иные процедуры. Требуя дать показания на Сергея Степановича, на других товарищей – хорошо, значит, пока на них еще ничего нет, только бы выдержать, как наши подпольщики в гестапо, только бы не сдаться!
– Ну что, молчит пока наш херой? – московский приходил еще раз, уже в пыточную камеру, воняющую кровью, дерьмом и мочой. – Себя не жалко, о других подумай, кого за собой повели. Ничего – мы лишь таких упертых, как ты, к стенке или по этапу. А остальных – спасем, уж я сам о том позабочусь!
Горьковский хотел с ненавистью плюнуть – но не смог. Те из организации, кто шел по правильному пути, не понимая, а лишь веря – с такой же легкостью станут предателями, поверят ведь Герою. «А кто малых, по Божьему пути идущих, совратит – то легче тому будет, если его живым бросят в геенну огненную», – один попик так говорил, в сорок девятом, за час до расстрела. Нет Бога, и рая и ада нет, это поповские бредни – но наших сбивать с пути не смей, пусть лучше они в лагеря все пойдут, слышишь, ты, гадина! А за нами придут другие – кто не захочет, чтобы коммунизм был растоптан такими, как ты!
– А что, по-твоему, коммунизм, идиот? Вот я со службы приду, возьму жену и детей, и пойдем мы 7 ноября на демонстрацию, с красными знаменами и портретами Ленина и Сталина. А ты в это время будешь гнить за колючкой вместе с бывшими полицаями, или уже станешь лагерной пылью. Мы уже победили, урод, поскольку наша вера – это вера большинства советского народа, а не единиц-фанатиков. Ты сдохнешь – никто и не заметит.
Это ничего, учил Сергей Степанович, что передовая идея всегда встречает сопротивление. И верно писал Маркс про нации «отсталые, реакционные», что даже высокую идею коммунизма извратят – потому что слишком много в них косной инертной массы. Гнить и разлагаться ведь всегда приятнее – и через колено надо ломать, чтобы коммунизм мелкособственническим инстинктом не был побит! И будет трудно, когда большинство против, – но кто сказал, что должно быть легко? Но с нами товарищ Сталин – раз он говорил об «усилении классовой борьбы при социализме», имея в виду именно это (а что еще?). Эх, не видит он, что его именем всякие «клопы» творят! Но учение коммунизма истинно, потому что верно – то есть наиболее полно описывает законы развития общества, – а потому пробьется. И расставит жизнь все по своим местам, пусть через годы, десятилетия, даже века, как в «Красной мечте» – ну а мы, павшие по пути к победе, в вечной памяти и не нуждаемся, нам довольно, что потомки по-нашему жить будут.
Отчего ты не погиб, гад и предатель, с двумя Звездами Героя? Мертвые безупречны – поскольку не могут предать и не требуют себе привилегий. А потому – лишь их будет дозволено почитать, при нашей победе.
Отчего ты не предал, сволочь? Стал бы наймитом фашистов или капитала, это было бы честнее. И лучше для наших советских людей.

Пономаренко Пантелеймон Кондратьевич.  
На август 1953 года альт-истории – глава Службы партийной безопасности (в разговоре «инквизиция») и член Совета труда и обороны. По некоторым данным считается будущим преемником И. В. Сталина (пока еще живого и здорового)  
В истории потомков во Франции 1968 года началось с мятежа парижских студентов – под совершенно несерьезными лозунгами вроде «запрещаем запрещать». И за всем этим торчали уши ЦРУ – Вашингтон был недоволен, что де Голль слишком независим, вывел Францию из НАТО да еще потребовал вернуть французское золото, в обмен на резаную зеленую бумагу. Мятеж нанес де Голлю удар, от которого генерал так и не оправился, через год потеряв власть. Хотя он вовсе не был тряпкой, трусом и дураком – уж царю Николашке не ровня!
Положим, мы не французы, у нас общество не настолько продвинутое. Но если бы дело было в одном лишь недовольстве части львовского студенчества (хотя не только студенчества – если Линник успел свое влияние и на рабочую молодежь распространить). Если бы не обнаружился вдруг за кулисами совершенно чужой, опытный режиссер – и замысел его пока что неясен.
Спасибо потомкам – и их последним, пока еще живым компьютерам. Которые работают сейчас в неприметном учреждении под вывеской «информационный центр АН СССР», в особом помещении, где соблюдаются идеальные условия – температура, влажность, отсутствие пыли. Титанический труд был, перенести все из их памяти на бумажные носители – но и вычислительные мощности все еще востребуются. Решают свои задачи Особые главки при СТО – атомщики, ракетчики, электронщики, что-то перепадает и прочим ученым. А еще это оказалась уникальная база данных, имеющая, в отличие от картотеки, возможность перекрестных ссылок любой сложности. То, чего не имела царская охранка – к примеру, приехал в Питер некий революционер из Одессы, засветившийся там в каком-то кружке. Но если этот деятель у одесситов не удостоился отдельной карточки, то на запрос из Петербурга уйдет искренняя информация «не был, не знаем» – хотя наличествовали показания о каких-то его деяниях, связях, могущих очень быть полезными петербуржцам. И дело было вовсе не в нерадении или умысле – попробуйте перебрать тысячи, или даже десятки тысяч карточек, чтобы выбрать все ссылки на некое имя, дату, место, событие? В наиболее важных случаях так и поступали – ну а если такие запросы приходят даже по нескольку десятков ежедневно? Уточняющие «систематические» каталоги проблему не решали – так как потребовалось бы заводить отдельный такой каталог по каждому из параметров поиска (а их могло быть много), да еще и поддерживать эту систему в актуальном состоянии (отслеживая текущие изменения). Так что Пономаренко, столкнувшись с этой проблемой, осознав ее значимость и будучи уже знакомым с компьютерами потомков, стал ярым сторонником автоматизации делопроизводства. Все началось с единственного ноута с программой «Ассесс» – и Пантелеймон Кондратьевич не уставал подгонять отечественных научных гениев, мечтая получить от них хоть какую-то замену на тот момент, когда компьютер из 2012 года окончательно выйдет из строя.
Итак, был некий товарищ, дадим ему псевдоним «Странник» (как он сам себя назвал), член партии с 1912 года, имеющий несомненные заслуги в революцию и Гражданскую, чекист, комиссар, затем на ответственной работе – словом, куда партия пошлет – и на 1937 год, Разведупр РККА, Испания. Где пропал без вести – испанские товарищи клялись, что геройски погиб, но тело так и не было найдено. И случилось это через десять дней после получения приказа о возвращении в Союз, но товарищ не спешил исполнять, ссылаясь на оперативные обстоятельства, а затем и вовсе сгинул. Хотя время было тяжелое – и неясно, зачем, собственно, его вызывали, очень может быть, что и ничего хорошего Странника бы дома не ждало… И вдруг, как достоверно удалось установить, уже после войны «покойник» неоднократно появляется в Москве, встречаясь с теми, кто знал его по тем годам. Три контакта удалось определить точно – ответственные товарищи искренне считали Странника пребывающим на службе, а оттого «своим». Сколько же их было всего, неизвестно – проверили всех его известных бывших друзей и сослуживцев, кто был еще жив и занимал сколько-нибудь значимую должность, – очень может быть, что кто-то и отперся, но не потащишь же генерала или замминистра в подвал на допрос по всей форме, по одному лишь подозрению? Тем более если они не враги, а искренне заблуждались, считая Странника «своим» – даже сам Пономаренко потратил неделю, поставив на уши аппарат не одной «инквизиции», но и всех смежников (из МГБ, МИД, Разведупра Минобороны, Разведупра ВМФ и всех, кто хотя бы теоретически мог иметь заграничную агентурную сеть), чтоб абсолютно точно установить факт, что Странник не состоит на службе ни в одной из контор Советского Союза, а также не проходит по кадрам Штази и военной разведки ГДР. Тогда на кого же он работает?
И второй факт, установленный благодаря вышеназванной системе потомков. В Харькове, где Странник работал с 1930-го по 1932 год, а наездами бывал и позже, он квартировал буквально в соседнем доме с местом проживания некоего С. С. Линника, 1916 года рождения. Учитель и ученик? Замечен в Москве этой зимой, ну а во Львове, и в другие годы? Неужели кукловод, дергает за ниточки, разыгрывает свою игру?
Шифрограмма во Львов – нашей бравой компании (вернее, Анне Петровне, как старшей по чину). Санкция на арест гражданина Линника и этапирование его в Москву. И вопрос, нужно ли усиление? Хотя нет пока никаких оснований львовским товарищам не доверять. И непонятно, на что противник рассчитывает? Точно установлено, что никакого усиления бандеровской активности в районе Львова не наблюдается, и вообще, ОУН-УПА максимум на что сейчас способна – это где-то в глухой деревне выстрелить в спину сельскому активисту. Аналогично у поляков, «АК непримиримая» даже в худшие для нас времена не имела достаточно сил, чтобы устроить вторжение на советскую территорию – не идиоты, со всем Прикарпатским ВО бодаться. В войсках названного округа боевой дух и политико-моральное состояние личного состава в норме, нет и намека на возможность мятежа – да и кому бунтовать, не служат там призывники с Западной Украины. И нет там никаких объектов, захват или уничтожение которых повлекли бы тяжкие политические последствия в масштабах всего СССР – за исключением хранилища ядерного оружия округа, в укромном месте под Карпатскими горами, но там система обороны (в мирное время!) рассчитана на атаку бригады спецназа полного состава (где все поголовно такие, как Кунцевич). И захватить это лишь в голливудском кино выйдет, вроде того, где бравый американский лейтенант и французская блондинка таскают атомную бомбу (маленький такой ящичек) по всему городу Парижу. Наверное, полезно будет нашему советскому зрителю эту кинокомедию показать, вот смеху будет – как американцы видят минувшую войну. Хотя где они там воевали – в этом мире даже Арденн не было, так что в феврале сорок четвертого высадились в Гавре, а в мае уже Германия капитулировала.
Однако отвлекся. Так что может случиться во Львове – чтоб эхом отразилось и в Москве (если предположить связку Линник – Странник)? Убьют какое-нибудь важное лицо, взорвут нефтехранилище или электростанцию – так то события республиканского, никак не союзного масштаба. А как сюда вписываются совершенно дилетантские по уровню акции с листовками, еще более идиотская вылазка с лозунгами у вокзала, вся эта возня с деньгами за обучение на украинском языке? Попытка убийства Штеппы, квалификация боевиков ну совершенно ни в какие ворота! У Линника есть какое-то влияние в комсомольских отрядах «охраны порядка» – но, во-первых, вряд ли там все, и даже большинство, убежденные враги советской власти и готовы против этой власти сражаться с оружием в руках; во-вторых, у них сейчас в наличии лишь пистолеты, а все более серьезное в военкоматы сдано (может оказаться какое-то количество винтовок, но пулеметов, а тем более средств ПТО, у этих волонтеров не было никогда); и в-третьих, даже если предположить невероятное, и все эти отряды пойдут за Линником как «эсэс» за фюрером в осажденном Берлине – им против армии не выстоять, соотношение сил куда более благоприятное для нас, чем в Киеве в сорок четвертом, войска с бронетехникой и артиллерией готовы во Львов войти в течение суток, ну еще после пару дней ловить разбежавшихся. Так на что они рассчитывают, черт побери? А должны – Странник не тот человек, чтобы затевать авантюру без шансов.
Ответ Лазаревой – просит три дня сроку. Под свою ответственность, чтобы избежать политических последствий. Она всерьез собирается против Странника играть – волчары с дореволюционным еще опытом, да и наверняка в эту войну он не в шахматы баловался?

Некто по прозвищу «Цуцик»  
– Эй, Цуцик, сбегай! Эй, разберись! Эй, оформи!
Ненавижу, суки! Я ведь когда-то в Киеве, в прокуратуре, большим человеком был! Старший советник юстиции – чин полковничьему равен. А теперь почти собачьей кличкой зовут!
Хотя могло быть хуже – тогда самого первого, товарища Кириченко, под вышак подвели за содействие бандеровскому мятежу. А мне повезло, не знать бывает выгоднее, чем знать, ну а догадывался я или нет, докажите! И конечно, упирал еще на то, что сам не хохол, так на кой черт мне самостийность? А в самом деле, зачем – да просто колхоза не люблю ни в каком смысле. Мечтал, вот родился бы лет на семьдесят раньше, был бы действительным статским – и, может, в «Украина – це доминион» будет иначе, чем в Совдепии?
А эта тварь – нет чтобы не создавать проблем ни себе, ни людям, приехала и всю игру поломала! Сначала с ней по-хорошему хотели, ночью пришли – так она со своими якобы «фронтовыми дружками» целое побоище устроила. Ну, меня и попросили ее в камеру оформить, у нас тут что, Чикаго, чтобы в войну играть? Строго по закону, на пару часов «до выяснения» – главное, чтобы всех поодиночке и без оружия, ну а что бы за эти часы с ними случилось, этого я знать не хочу даже намеками – здоровее буду. Тварь, гадюка – кто ж думал, что ее приятели настолько безбашенные, что гранатами станут размахивать в ресторане среди бела дня? А она, умная сволочь, сразу к телефону, и к Кириченко, а тот не в курсах, и кто крайним оказался в итоге?
И ведь не забыли про меня во всей последующей катавасии! Когда трупы с улиц убрали, то спросили: а по чьему приказу хотели арестовать «товарища Ольховскую», приехавшую с мандатом от самого Сталина, это вредительство или глупость? Насилу отбрехался, дурака включив, – и повезло, что живых свидетелей с той стороны не осталось, так что умысел не доказали. И потому вместо лагерного срока или даже вышака дали штрафбат на три месяца.
Особый штрафбат – при Управлении тыла РККА, их только в сорок пятом упразднили, после японской кампании. Для тех, кого секретоносителями считали, кому в плен нельзя – потому не на фронт, а на всякие поганые дела, что только штрафникам и поручишь. Нас, например, на разминирование гоняли – ох, и натерпелся страху! А в будущей войне еще хуже выйдет – радиоактивную грязь заставят чистить, а это смерть наверняка. И от звонка до звонка отбывать – поскольку по ранению или героизму досрочно выйти невозможно. И после фронтовых штрафбатов – те, кому выжить повезло, в прежнем чине остаются. А тут звезды с погон снимают, иногда даже на несколько ступеней вниз. Меня так сразу в юристы второго класса (даже не первого), это даже не капитану, а старлею соответствует. И клеймо на всю оставшуюся жизнь – хотя формально не судимость. Но карьере кислород перекрыт напрочь – до пенсии лямку тянуть, и пинка под зад. Ненавижу, сволочи!
Выпивал, как еще нервы успокоить? Энтузиазма, понятно, никакого. Так «цуциком» и стал, с постоянными строгачами и угрозой увольнения. В сорок седьмом выпнули из Киева в Полтаву, причем даже не в нее саму, а какой-то райцентр. Оттуда в пятидесятом во Львов, «на усиление». И тут тоже – «эй, цуцик». Вечный мальчик на побегушках, в сорок шесть лет!
И тут эта мразь, Ольховская, приезжает. Я сразу ее узнал. И лишь зубами скрипеть остается – лучше уж цуциком пробегать, чем в земле лежать. Но мечтал сквитаться. И вот случай подвернулся, ну просто в масть!
Знаю, что в МГБ все строго – ты чихнуть не можешь без бумажки, написанной если не заранее, так после. А в милиции и прокуратуре, например, считалось нормальным, когда даже рядовой сотрудник имел своих личных добровольных помощников, о которых знал лишь он один. Агентами их назвать сложно, поскольку жалованья не получали, а лишь информацию в клювике носили иногда. И так вышло, что этот Казимир Собчак у меня на крючке был – след за ним нашелся еще с войны. Знал я и про Линника с его тимуровцами – хотят строить коммунизм по-своему, мне-то что, я оттенки красного дерьма различать не желаю.
Вот только сказал Собчак, что поручено ему разобраться с итальянской актриской, или же (внимание!) ее подружкой, в качестве запасной цели. Не знали они про «Ольховскую», ну я их разубеждать не стал. Поскольку понял – это мой шанс! Собчаку лишь намекнул, что угодно мне, чтобы ты выбрал эту, а не ту! И спросил как бы в шутку:
– А ты убить бы ее мог? Если бы ваш главный приказал.
В отмаз ушел. Не дурак – не хочет вешать на себя расстрельную статью. Не знает, что мной приговор тебе при любом раскладе подписан, в завершении стать мертвецом с орудием убийства в кармане, есть у меня совершенно нигде не числящийся ТТ. Отчего не нож – так не приходилось мне ножом работать, чтобы сразу и быстро насмерть, а вот стрелять случалось, и не только на стрельбище. И бывал я уже на горе, где эти лжекиношники подобие крепости соорудили, там такой шум стоит, когда битву снимают, что пистолетный хлопок (и даже два) никто не услышит.
Остальное – мелочи. Что вы должны с этими бабами сделать, с любой из них? Как обычно – подол над головой в узел, по попе ремнем или крапивой. Раньше ножницами резали, теперь с бабами так, а у парней «не так одетых» все пуговицы срезают, это чтобы даже под статью о порче или похищении личного имущества не подвести, а мелкое хулиганство, милиция на такое сквозь пальцы смотрит, если свои же комсомольцы и за коммунистическую нравственность. И кто еще с тобой должен быть, не один же ты, а вдруг эта и кричать будет? Еще Михась и Гнат.
– Ну, значит, так, им скажешь послезавтра. А мы с тобой завтра и пойдем.
Может, отказаться – если эта Ольховская, или как ее там по-настоящему, и в самом деле вес имеет больше, чем первый в республике, то тут такое начнется… А пусть линниковские доказывают, что это не они. Или бандеровцы, кто-то ведь здесь еще остался? «Эй, цуцик, туда, сюда», – а я вам не «цуцик», а Цуцкарев Кирилл Борисович, старший советник юстиции… был когда-то! И пусть тварь ответит за то, что у меня украла, сломала мне жизнь. Подумал – и на душе стало спокойнее. И жить приятнее – зная, что отплатил. Вернее, отплачу.

Анна Лазарева  
Валя, вот повезло тебе в СССР родиться. Ты ведь восемьдесят восьмого года той истории, когда капитализм у вас еще не победил?
Мы Служба партийного контроля или «эскадроны смерти»? Чтоб на своей территории человека тайно похитить и пытать, разыгрывая псевдобандеровцев. Ты уверен, что Линник не окажется таким же фанатиком, как Горьковский? Ну что молчишь, Валя, ты ведь сегодня снова в Львовское ГБ ездил, и как там этот герой, даже под пентоталом молчит, как партизан.
Пономаренко дал добро – в свете открывшихся обстоятельств. Так что если я сейчас, строго по процедуре, приеду в Львовское управление ГБ, или в СМЕРШ Прикарпатского округа, на мой выбор, предъявлю свои полномочия, подписанные «И. Ст.» и подпишу приказ, который там нарисуют – возьмут гражданина Линника под руки и упакуют в столыпинский вагон – или же Пантелеймон Кондратьевич обещал под эту персону курьерский спецрейс прислать, Ту-104 быстро долетит. А в Москве уже будут Линника трясти, и по-хорошему, и по-плохому. Нам же всего лишь фильм доснять, сколько там осталось – и домой. И завтра уже я своих детей увижу, а возможно, и своего Адмирала, если он в Москве сейчас.
Только что со студентами делать? И с комсомольцами из «народных дружин», они ведь Линника за образец коммуниста считают. Как ты им объяснишь, что их учитель и наставник – троцкист, а возможно, и шпион? Ты ведь «дело Пирожковой» на Севмаше в сорок четвертом должен помнить. Даже если не было тебя там тогда – случай хрестоматийный, разбирали его подробно. Помнишь, что после того, как эту фашистскую тварь разоблачили, то потребовалось коллективу разъяснить, за что ее арестовали, не просто так, чтобы люди в советскую власть верили и в социалистическую законность. А здесь – если после смерти студента Якубсона до сих пор отдельные личности красные гвоздики к фонтану носят, то что будет, когда арестуют Линника? Беспорядки могут возникнуть – и подавлять их будет не «инквизиция», а ГБ, ОМОН, а то и армия (хотя надеюсь, до того не дойдет). И никто не станет разбираться с конкретной виной каждого – да и возможности такой не будет. И скольким нашим, советским по убеждениям людям сломаем жизнь?
И прав Пономаренко – план противника непонятен. Чего они добиться хотят? Только сомневаюсь я, что Странник здесь – во-первых, кукловоду желательно постоянно руку на пульсе держать, и не только всей информацией владеть, но и вмешиваться, иначе какой же он кукловод? А мы ведь все окружение Линника проверили – нет среди лиц, с кем он регулярно контактирует, похожей фигуры по возрасту и приметам. А во-вторых, если сливки снять должны в Москве, то логичнее, если Странник там, ну а Линнику приказ отдал сделать к такому-то сроку. Значит, мы можем в этот план неопределенность внести, игру спутать.
– Что по наблюдению за фигурантом имеем?
– Никакой конкретики, – буркнул Валя, – осторожен, змей, дома ни слова лишнего, так что с прослушки улов ноль. Живет один, женщин и постоянных друзей не замечено – хотя соседи сказали, раньше частенько к нему студенты захаживали, «зачеты сдавать» и на чаек. Все замеченные контакты вне работы – в местах общего пользования, вроде коридоров, лестниц и улицы, поди разбери, что он там кому-то из своих «птенчиков» говорит, нет пока здесь направленных микрофонов. Личности установлены, сняты через телеобъектив – в общем, совпадает с тем, что агенты «07» и «08» показывали, кто входит в «актив». Так что, по идее, их всех тоже брать надо. Короче, что делать будем?
– И сколько их? – спрашиваю. – За ними наблюдение что показало?
– Двадцать семь человек, из них четверо не студенты. Это те, кто с Линником встречаются регулярно. Наибольший интерес вызывают двое – Марат Лазаренко, студент четвертого курса исторического факультета, комсорг этого факультета и, по некоторым данным, правая рука Линника. И Нина Куколь, дочь ректора, и также по показаниям «08», близкая подруга вышеназванного Марата. А вообще, список вот. Отследить же все связи этих персон трудно – студенты, блин! До начала занятий три дня осталось, все уже съехались, кто и отсутствовал, в нерабочее время болтаются по городу, по квартирам, вчера в футбол играли – как определить, кто из них доверенный, кто нет?
– А посмотрим, – отвечаю, – пока очередь хода за ними. Линник ведь «признание» Ганны так и не получил. Если он ничего не предпримет, то можно брать его по чистой уголовке – народу так и разъясним. Шуму будет – если тебе, Люся, уже сказали, «эта змея нашего Сергея Степановича оклеветала». Но за неимением иного…
Наутро снова съемки. На Замковой горе, что-то батальное у стен крепости снимаем. Там кусок стены еще с древних времен остался, и что-то из досок соорудили, покрасили, на экране от настоящей крепости не отличить. И с обратной стороны антураж, будто осажденный город, на площади едва в полгектара. В стороне несколько армейских палаток, нам отведены для служебных нужд, и дизель-генератор тарахтит. Бегают ратники в средневековых костюмах, с пиками и саблями, и горожане пятнадцатого века, одетые столь же живописно – а также польские жолнежи и немецкие наемники, пока еще команда не пришла разбиться на наших и не наших и начать эпизод. Тут же полевая кухня к обеду, а в стороне поодаль отгородили место, куда прежде и короли пешком ходили, с разделением на половины «М» и «Ж». Машины уже ушли, реквизит выгрузив, вечером приедут забрать. Товарищ режиссер, будущий гений наш, бегает и командует, вот камеры расставили и всю прочую аппаратуру, готовы начать. «Поляки» и «немцы», разобрав оружие, в поле уходят, сейчас будут стены штурмовать. Лючия наверху, едина в двух лицах – то партизанка Таня со снайперской винтовкой, то пани Анна, одежды пятнадцатого века натянув и прическу укрыв капюшоном плаща. Там же Юрка мелькает, в роли славянского ратника. И Валя не удержался, и Мария – в фильме, служанка пани Анны. Ну а мне сниматься не хочется – внизу под стеной стою, наблюдаю и размышляю.
Понять не могу, зачем понадобилось Штеппу пытаться убить? Если бы он речь толкал «за ридну самостийну», тогда поведение убивцев, истинных возмущенных комсомольцев Тарана с Кузьминым, смотрелось бы оправданно. Ну а получилось – непонятно зачем, «примазавшийся» – это неубедительно. Так ведь никто здесь не ждал, что Штеппа скажет такое – а если его убийство уже было включено в план, изменить который никто не рискнул? То есть нет во Львове «главного режиссера» – а только главный исполнитель от его лица (Линник) и его птенцы, кому вообще ничего знать не положено, лишь делать что укажут.
Б-бах! Стреляют – съемка началась. И тут оказываются возле меня двое, по виду из массовки, в старинных кафтанах, лица мне незнакомы, один постарше, второй молодой. Старший смотрит недобро и вдруг выхватывает пистолет ТТ! И шипит мне:
– Не кричать. Стоять. К стене, москальская курва!
И на меня надвигается. И никого из ребят вблизи нет. А пару шагов назад, и меня никто из киногруппы не увидит, там ящики у стены сложены, а с другой стороны поле, вижу какие-то фигуры шагах в пятидесяти, в эту сторону и не смотрят. А этот пистолет на меня направил, но не стреляет, ждет. Чего – да пока, по сценарию, еще один залп будет, тогда хлопок ТТ не услышат.
Он главную ошибку сделал, что близко слишком подошел, буквально пузом меня оттесняя. И не обратил внимания, что я шляпу правой рукой держу, будто от ветра, дует здесь на горе. И когда я ему за спину взглянула, с выражением, будто увидела там еще кого-то, из своих, да еще крикнула «Валя!» (вдруг все ж услышит) – этот купился, хотя трюк старый и известный, но не считал, видно, он меня опасной совсем, глаза скосил и голову вполоборота. И через правое плечо, чтоб пистолет не светить, а левым ко мне ближе. На секунду всего полуобернулся – но это был мой шанс!
Не умею шляп носить, хотя идут они мне – но как подует, я без головного убора. В пятьдесят втором была в ГДР, и только я ступила на поле аэродрома Темпельгоф, как берлинский ветер мою шляпу унес, доставив кому-то из встречавших геноссе заботу ее ловить. Герру Рудински о том доложили – и когда я улетала, на прощание глава Штази лично вручил мне подарок, коробку красного дерева с набором шляпных булавок, по двадцать сантиметров золингеновской стали такой остроты, что «в человека одним пальцем задвинуть», как Юра Смоленцев оценил. Оказывается, полвека назад (когда дамы носили шляпы размером с колесо) такие булавки были у женщин не только обязательной принадлежностью (иначе такой парус на голове не удержать), но и столь же известным оружием, как у джентльменов трость с замаскированным клинком. И Юрка лично меня тренировал – как бить с правой, с левой, по противнику разного роста, в разном ракурсе (конечно, по манекену).
– Оружие первого удара. Для настоящей драки нормальный нож лучше – им резать можно, полосовать, а не только колоть, и длина больше, и хват удобнее. Но с этим у тебя громадный шанс на внезапность – начало безобидное, женщина шляпу поправляет, а затем удар в долю секунды, и тонкая игла в руке малозаметна – не блестит и в ладони скрыта наполовину. Даже профессионал может не успеть отреагировать.
Так и здесь – Валя в гостинице истину сказал двум юным карбонариям: если противник грозит вам оружием, то ты можешь его убивать без всяких колебаний. Большой и указательный палец на головке булавки, доворот кисти (за тульей шляпы незаметный) – булавка наполовину извлечена и скрыта в ладони, обратным хватом. И в одно движение, рука чуть в сторону, чтоб выхватить полностью, и удар сверху вниз, в левую надключичную впадину – и ладонью дожать, чтобы на всю длину вошел. Одновременно с блоком моей левой на его правую, чтобы пистолет в сторону отвести, хоть на долю секунды. Удачно, что он так стоял, как я сказала уже, левым плечом ко мне, голову направо повернув, его лицо почти у полей моей шляпы, свою левую поднять для защиты он никак не успевал.
Он все же выстрелил. Но я боли не почувствовала – взяв его правую, вооруженную руку в захват, как меня учили. Он воет и пытается сопротивляться, брызгая кровью, но левая рука у него плетью висит, двадцать сантиметров стали в организме очень неполезны для здоровья. Добавляю ему носком по голени, локтем правой в нос и не спускаю глаз со второго стоящего у стены, шагах в пяти от меня. Если он сейчас тоже пистолет выхватит, а не будет стоять статуей, мне конец! Но должны же ребята выстрел услышать?
И тут появился Валя! Спрыгнул со стены, там же высота метра три, или даже выше, – и ногами прямо в плечи второго бандита, его просто вмяло, как тряпичную куклу! А Валя уже возле меня, хватает раненого бандита за вооруженную руку и ломает ему кисть, выдирая пистолет. Добавляет в рожу и окончательно укладывает мордой наземь. И лишь теперь я слышу:
– Анка, ты в порядке?
А я вроде не ранена – нигде не болит. Быстро себя осматриваю, вижу в полах плаща две дырки – хорошо, что я не толстушка. И ветром мою «летящую» накидку раздувало, не было видно, где под ней тело, убивец на пяток сантиметров промахнулся.
– Я цела, – отвечаю, – а этот мне плащ порвал. Бандеровец – сказал мне «курва москальская», приговор от Кука.
Тюлень с Мазуром подбежали, быстро включились, грамотно держат обстановку вокруг. Появляются и остальные наши ребята – и Юра вместе с Лючией (что они позже всех, их вины нет, просто на самом дальнем участке стены были). И прикомандированные к киногруппе товарищи от Львовского ГБ, с обычным вопросом: «Что случилось?»
– Анка! – приказывает Юра (тотчас же принявший на себя командование). – Давай сейчас в гостиницу, запрись и нос не высовывай, пока не прояснится. Кот, Дед, Тюлень – под вашу ответственность, Кот старший! И возьмите еще машину с охраной, даже две! Люся, ты тоже с Анной, и ни на шаг от нее не отходи, в полной боеготовности – всюду с ней, ты Киев помнишь? А мы тут разберемся.
Так и ехали – мы в ЗИСе-110, впереди «газик» с солдатами, позади грузовик с ними же. Благо, как я уже сказала, массовкой у нас не только студенты были, «поляками» и «ландскнехтами» товарищ Ватутин нам целую роту из львовского гарнизона прислал. Добрались без помех – впрочем, если это и были оуновцы, ну не могло у них оказаться большой и хорошо вооруженной банды, чтоб напасть в городе посреди дня, тут товарищ Зеленкин был категоричен. В гостиничный номер (причем не мой, а Лючии – решили, что так будет спокойнее) первым вошел Тюлень с пистолетом наготове. И лишь когда было установлено, что никто нас не подстерегает, мы с римлянкой наконец остались одни.
– Аня, а мне можно такие же булавки? – сказала Лючия, выслушав мой рассказ. – Сделают ведь, если заказать?
Ну, в Москву вернемся, отчего нет? Только как же тогда твоя игра на скорость реакции, «успеть шляпу схватить при порыве»? И наш спор на мороженое.
– Ань, так это на отдыхе. А во время задания лучше быть максимально вооруженным. Я слышала, что такие булавки еще и полыми делались, а внутри яд, при уколе убивает сразу.
– Нет, такого не надо! Во-первых, вдруг сама уколешься, а во-вторых, если вытечет случайно, то как на волосы повлияет? Кстати, надо в госпитале сказать, чтобы булавку мою вернули – где я еще такую возьму? А тебе пока могу одну из своих пожертвовать, у меня еще две останутся.
Достаю коробку, вынимаю булавку, протягиваю Лючии. Римлянка пробует острие пальцем и спрашивает:
– Ань, а что ты в глаз не била? Я бы так целилась – чтобы острие до мозга, и мгновенная смерть. А если бы он не промахнулся, или успел на тебя навалиться, а рядом ведь и второй был? Или ты уже тогда думала живым взять?
– Ну, Люся, ты меня берсерком считаешь. Мне ведь страшно было очень, я на автомате работала, как твой Юрка мне прием ставил. При котором булавка в руку обратным хватом ложится – тогда прямым в глаз неудобно, а вот сверху вниз – очень легко!
– Ну и ладно, – весело сказала Лючия, – ты жива, а они под вопросом. Значит, ты все правильно сделала, как надо.

Лючия Смоленцева  
Я сначала не поняла, за что Юрий взъелся на Валю Скунса, ведь это он Анну спас? Помню, что Валя принял на себя обет, чтобы с Анной ничего не случилось. Но ведь не может же он находиться возле нее постоянно. Тем более что в этом городе на него было завязано все взаимодействие с местными товарищами из ГБ – он официально свое удостоверение там засветил, ну а Юрий для всех считался военным консультантом киногруппы.
– Скажи, а я тебе обещал то, в чем Валя при всех поклялся Анне? – ответил мне мой муж. – Ты верно заметила, для того я должен был быть возле тебя круглосуточно. А Валя что, не знал, чем он будет заниматься помимо того, что Анну Петровну охранять? Так что тогда словами бросаться? Позер наш Валя, при всех его достоинствах. Боюсь, что когда-нибудь это до беды его доведет.
Съемок в тот день не было – куда уж! Личность преступников установили быстро – старший, Цуцкарев К. Б., в настоящий момент младший следователь Львовской прокуратуры (удостоверение при нем было, и коллеги личность опознали), – Анна тут вспомнила: это ведь тот, что в Киеве нас за решетку хотел, когда твой благоверный гранатой в ресторане грозил операм? Значит, все-таки не старательный дурак был, а пособник врага! А второй – Казимир Собчак (услышав эту фамилию, мой муж произнес неприличное слово), 1923 года рождения, поляк, родился где-то под Краковом, но еще до войны семья перебралась в Львов, родители и старший брат считаются в войну погибшими, а сам он был замечен в рядах польской АК, но в сорок третьем как-то оказался в рядах советских партизан, с октября был призван в Советскую армию, но на фронте не был, в сорок седьмом демобилизовался, до пятьдесят второго был студентом Львовского университета, исторический факультет, получил место учителя в сельской школе, связь с Линником не установлена, но вероятна (на лекциях точно встречались). На съемочную площадку попал якобы в качестве подмены одного из студентов-первокурсников, студента разыскали, и он признался, что его уступить свое место попросил уже известный нам Марат, причем сославшись на Линника, вот удача!
– Поляк, да с такой биографией, и в ОУН? – удивилась Анна. – Хотя сволочи тоже объединяться могут, стоя у края могилы. В каком они оба состоянии, к допросу годны?
– В госпитале сказали, прокурорский в пределах трех дней, – ответил мой рыцарь. – Проткнута верхушка левого легкого, повреждение нервных узлов, рассечение сосудов, пациент левой рукой никогда уже полноценно владеть не сможет. Ну, а Собчак в кондиции – с переломанным ключицами разговаривать можно. Когда показания на Линника даст – гражданина завкафедрой коммунизма можно брать и трясти на полностью законном основании.
Я согласно кивнула. Это каким надо быть мерзавцем, чтобы подослать убийц к беззащитной женщине (каковой он администратора Анну Шевченко считал). А может, все-таки знал – ну, на допросе расскажет.
И тут снизу звонят от портье – Линник сам явился в «Россию» и спрашивает меня.
– Я звоню товарищу Зеленкину, пусть своих орлов в конвой присылает, – произнес Валя. И добавил плотоядно: – А может, после успеем? А сначала допросим сами.
– Отставить, – решительно ответила Анна, – есть у меня план. Люся, ты как?
– Мне снова роль сыграть? Так я всегда готова! Что от меня требуется?
– Нет, – сказал мой муж, выслушав сценарий. – А если этот гад захочет выстрелить?
И добавил, усмехнувшись:
– Не желаю, чтобы кто-то разговаривал с моей женой и без меня. Что там Фаньер писал? Все-все, Галчонок, не надо меня бить, я этому писаке ни на грош не верю. Но и тебя наедине с возможным убивцем – не допущу.
– Тогда и я тоже, – добавил Валька, – чего боимся, что этот гад не наедине говорить не захочет? А у него что, будет выбор?
Ну вот, входит. В военной форме, с орденами. Наверх пропущенный, после того как ему сказали: «Товарищ Смоленцева вас ждет». И видит не только меня – за столом в гостиной рядом со мной сидят: Юрий слева, Анна справа. И Валя сразу у него за спиной оказался. Еще огонек горит на радиоприемнике, так что и ребята в соседнем номере слушают, тоже готовые вмешаться, и запись на магнитофон идет.
– Простите, я полагал, что разговор у нас будет наедине.
– А у меня нет тайн от моего мужа, – говорю я, – и от этих товарищей, кому я полностью доверяю. В отличие от вас – ведь это по вашему приказу меня и грабили, и обокрасть пытались, а мою подругу убить хотели. Так что возле вас я обоснованно опасаюсь за свою жизнь.
– Я не понимаю, о чем вы? Вижу, что зашел не вовремя – простите за беспокойство.
Линник повернулся к двери. И натолкнулся на Вальку, вставшего у него на пути.
– Ну куда же вы, Сергей Степанович, – вступает Анна, показывая свернутый документ, – ведь вам же это надо? Показания Ганны Полищук, где она прямо обвиняет вас и вашу организацию в очень плохих делах. Садитесь, коль пришли, поговорим! К взаимной выгоде для нас всех.
Линник чуть промедлил, затем прошел к предложенному стулу, сел.
– Только пистолет из вашего кармана медленно выньте и осторожно положите вот сюда, – продолжила Анна, – иначе наш товарищ будет готов вас убить при малейшем подозрительном движении. И не надо обижаться – вы же меня убить приказали, Цуцкарев и Собчак уже показания дают. Если вы хотите, чтобы наша беседа продолжилась, – или нам звонить куда следует? А куда, интересный вопрос. Люся, как думаешь, этого гражданина по уголовной статье оформить, или сразу по политике?
Линник достал «вальтер», положил на край стола. Однако же нагло держится, мерзавец! И говорит даже с недоумением:
– Я уже слышал, что произошло сегодня утром. Можете мне не верить, но я не приказывал Собчаку никого убивать. И я понятия не имею, какое отношение ко всему имеет следователь прокуратуры.
– Не имеете, или не хотите иметь? – спрашивает Анна. – Конечно, вам удобно откреститься от этого человека, с учетом того факта, что он оказался агентом ОУН-УПА. Сговор с врагом – это уже не тимуровские игры, это прямая измена Родине!
– Я бы попросил вас меня не оскорблять! – вспылил Линник. – Как офицера, фронтовика… Признаю то, за что должен отвечать – но уж за чужое меня увольте! Цуцкарев никогда не входил в число моих учеников и не бывал на занятиях нашего кружка, вы легко можете это проверить! И я не знаю, как он оказался рядом с Собчаком.
– Как офицер и фронтовик, вы приносили присягу советскому народу, – заметила его Анна, – защищать наших, советских людей. Однако я абсолютно точно знаю, что Ганну Полищук убили, и сделали это по вашему приказу. Ладно, это еще можно не оправдать, но как-то понять, «за предательство». Ну а меня-то убивать вам было зачем?
– А я повторю, никто вас убивать не собирался, – с вызовом ответил Линник, – уж простите, Анна – не знаю как вас там, но я не мог смириться с тем, что какая-то клеветница Полищук поливает грязью моих учеников. К сожалению, мы здесь люди простые, воевавшие, дипломатии не знаем, и когда нас обижают, действуем прямо. Казимир должен был всего лишь припугнуть товарища Смоленцеву, чтобы она была сговорчивее. Но она человек слишком известный, с боевой репутацией и все время возле… – тут он выразительно посмотрел на моего рыцаря. – Ну, а ее подруга показалась более подходящей персоной для воздействия.
Он удивленно смотрел, как мы все дружно рассмеялись.
– В сорок четвертом в Киеве меня знали как Ольховскую, – сказала Анна, – и ОУН-УПА вынесла мне приговор, «генерал» Василь Кук трижды пытался мое убийство организовать, два раза там, в Киеве, третий раз на пароходе «Нахимов», и где теперь он и его банда? Позвольте представиться еще раз: Анна Петровна, ну пусть будет Ольховская, по закону сотрудникам Службы партийной безопасности разрешено иметь документы на любое имя и любого ведомства, равно как носить при исполнении любой мундир или не носить форму вообще.
И показывает удостоверение всего лишь. Не тот грозный документ с подписью «И. Ст.», дающий ей здесь и сейчас такую же власть, как автор этой подписи, или как в известном романе: «То, что сделал предъявитель сего, сделано по моей воле и для блага государства». Но и этого достаточно, чтобы какого-то преподавателя как комара прихлопнуть. И он тоже это понял – судя по тому, как изменился в лице.
– Так вы все знали? К чему тогда этот цирк с кино?
– Сергей Степанович, ну вы же умный человек, – сказала Анна, – старший политрук, были ранены под Харьковом, комиссованы, дальше пошли по партийной линии, а с пятидесятого – Львовский университет. В разведке вы не служили, в партизанах и в подполье не были – так что весь опыт у вас и вашей организации лишь из фильмов и книг. А я в войну через все перечисленное прошла – разведшкола, затем оккупированный Минск, партизаны, и в завершение – осназ Северного флота, знаменитые «песцы», при которых я состояла. Дважды Герой Смоленцев, бравший Гитлера в сорок четвертом и Гиммлера в пятидесятом, в представлении не нуждается, как и его супруга, о ее славном боевом пути знает весь Советский Союз. Да и товарищ, что у вас за спиной стоит, по ту сторону фронта больше времени провел, чем по эту. И поверьте, что после Победы мы не лекции студентам читали и не только снимались в кино – Люся, удостоверение покажешь, или мне на слово поверите, что товарищ Смоленцева в том же ведомстве служит, что и я? И вы надеялись, что ваши тимуровцы, дилетанты, имеют хоть какой-то шанс против нас, гроссмейстеров? Хотя вы в шахматы не любите, вам шашки больше по нраву, как записано в нашей картотеке. Как думаете, могли мы не знать про вашу будто бы коммунистическую, однако же подпольную организацию – а узнав, не принять должных мер?
– Каяться не буду. Поскольку мы видим настоящий коммунизм именно таким.
– Сергей Степанович, вы понимаете, что дискредитируете нашу советскую власть? – продолжает Анна тем же менторским тоном. – За которую вы, как и все мы, на фронте сражались. Дискредитируете и словами, и поступками – чему вы нашу советскую молодежь учите, у нас, конечно, сейчас не тридцать седьмой год, критика и обсуждение дозволяются, и даже приветствуются, но не настолько же, и 58-ю статью никто не отменял. Вы понимаете, что если бы вашим делом МГБ занималось, сидели бы вы сейчас в допросной, на очной ставке с кем-то из ваших учеников? Впрочем, это еще не поздно организовать – если вы от нашего предложения откажетесь.
– «Разоружиться перед партией»? Все-таки покаяться публично – а дальше, что партийный суд решит?
– В чем каяться, урод ты фашистский? – вмешивается Валька. – Я высшей философии не учен, одно знаю, как дважды два: делал то же, что фашисты, значит, виновен! Мало они наших советских людей истребили – еще и ты, за какую-то свою идею? А уж безоружных женщин убивать – это совсем западло, мы такого даже в Германии себе не позволяли!
– А тебе что, не приходилось на фронте других на смерть посылать? – обернувшись, с вызовом отвечает Линник. – И еще одна жизнь за Родину, за Сталина, за коммунизм.
– За какую родину, японскую, что ли? – распаляется Валька (наигрывает, как договорились, или уже всерьез?). – Видел я в сорок пятом самураев-смертников, когда тебя взрывчаткой обвязали и вперед под танк или на амбразуру, за своего императора банзай! А у нас даже у штрафников не слышал, чтоб на такое приказом посылали. Это у япошек император и Япония – все, твоя жизнь – ничто, ну а жизнь неяпонца вообще ничего не стоит, как у фашистов и положено. Анна Петровна, по-моему, этот шлемазл уже лет на пять наговорил. А ты давай, чеши языком дальше – может, до вышки и докрутишь!
Сколько я знаю, Валя Кунцевич не еврей. Но иногда проскакивают в его речи характерные словечки. Причем прежде я за ним такого не замечала – а сам он намекнул, что «после знакомства с одним умным человеком». После расспрошу настойчивее – любопытно же! Или у Марии узнаю – ей ведь наверняка известно?
– Сергей Степанович, знаете, в чем разница между нами и МГБ? – говорит Анна все тем же тоном строгой учительницы. – Они судят людей, а мы – идеи. Нам известно, что марксизм, который вы преподаете своим доверенным ученикам, отличается от общепринятого. И возможно даже, в нем есть рациональное зерно. А как говорит диалектический материализм, практика – это критерий истины. Я хочу предложить вам выступить перед аудиторией, изложив свои взгляды – и если сумеете доказать их правильность, то, возможно, их даже включат в университетский курс. Ну, а не сумеете – ответите за все по закону, и не только вы один! Создание антисоветской организации, да еще с террористическим уклоном, раз до убийств дошло, это очень серьезное преступление. Потому на скамье подсудимых окажетесь не только вы, но и те из ваших учеников, кто играл в вашей «Молодой гвардии» активную роль. Можете отказаться, но при неявке на матч вам будет засчитано поражение. И это будет справедливо – значит, вы сами не уверены в правоте своих взглядов?
– Слишком заманчивое предложение, – произнес Линник, – и это все?
– Конечно нет! – ответила Анна. – Ведь Ганну убили, а никакие высокие идеи не стоят того, чтобы ради них невиноватых убивать. Так что вы сейчас напишете, как вы приказали убить Ганну Полищук, и кто конкретно это сделал.
– Так вот что вам надо! Гестаповские штучки – а дальше коготок увяз, всей птичке в суп?
– Все слышали, он нас к фашистам приравнял! – тут же встревает Валька. – Ну вот, уже лет десять ты себе заработал. Анна Петровна, дозвольте мне к этой сволочи физическое воздействие применить? Для допроса останется годен – бить буду аккуратно. Но сильно.
Линник повернулся – мне показалось, сейчас он, как в американском фильме, попробует Вале в физиономию дать, и получит в итоге, вот любопытно мне, сначала по печени и по горлу, или сразу руку на излом и лицом в пол? Не то что мне нравится смотреть на дерущихся мужчин – но представляю, а если бы линниковские блюстители морали тогда на улице попробовали мне юбку задрать, как бы их мой рыцарь по мостовой размазал (ну и я бы, конечно, помогла, если на мою долю кто-то остался бы). Нет, Линник сообразил, что хуже будет лишь ему – лишь глянул бешено, и смолчал.
– Сергей Степанович, сравнение советских правоохранительных органов с гестапо – это очень серьезное преступление, – говорит Анна, – а если окажется, что вы и перед своими учениками такое позволяли, то я вам искренне не позавидую, а ведь мы свидетелей найдем. Вы уже наговорили достаточно, чтобы нам сейчас звонить товарищам из МГБ. Вы отказываетесь от нашего предложения – тогда не отнимайте наше время, вы нам дальше неинтересны. Ну?
– Ганна Полищук ушла с вечеринки после очень неприятного разговора, и проводить ее вызвались трое, Михаил Кузьмин, Олесь Груша и Стася Крутицкая, – произнес Линник, чуть помедлив, – больше я не видел названной гражданки и ничего не знаю, что там в лесу произошло. Восемь человек могут подтвердить, что я оставался в доме после ее ухода.
– Те же люди, кто ранее так же дружно показывали, что с Ганной никто не уходил? – спрашивает Анна почти с издевкой. – Что вам было совершенно незачем присутствовать при самом убийстве, верю, а что это было сделано без вашего ведома и, более того, без вашего приказа не верю абсолютно. Судя по тому, как вы поставили дисциплину в своей организации, «за неповиновение – смерть». Нет, возможно, что вы даже слов приговора не произнесли – но именно вы приняли решение и тем или иным способом довели его до всех. Так что пишите правду, как было. И насчет того, откуда на теле Ганны появились следы физического воздействия, тоже не забудьте – вы девушку пытками заставляли оправдывающую вас записку написать?
Согласится или нет? Неужели этот негодяй избегнет наказания? Нет, я понимаю, что Анна не блефует насчет передачи дела в ГБ, и тюремный срок мерзавца ждет реальный – но это будет меньше, чем то же самое, и еще с позором для того, во что он верил как фанатик, чтобы он не мучеником запомнился, а сволочью! И это его ждет – если он согласится. А если нет – у Анны есть еще план? Господи, кто из нас двоих настоящая актриса – я, которая в кино изображаю замысел режиссера, или она, кто по жизни должна сыграть психологически достоверно, без всяких дублей, и противника (не партнера!) раскусить, на его слабые места воздействовать! Что же ты молчишь, неужели тебе, учителю, своих учеников, своих птенцов не жалко – которых ты под обвинение подводишь? Чувствую, как мой рыцарь свою руку на мою ладонь положил – после он скажет, что я напряжена была, «только искры не летели»! И что если бы месье Фаньер меня увидел, то решил бы в ужасе, что все его фантазии сбылись касаемо демоницы Люциферы (слышала уже про этот его опус, видеть пока не довелось – надеюсь, там ничего непристойного нет, ну а убивать американцев, не вижу в том ничего позорного!).
– Мне будут даны тезисы доклада, – спрашивает Линник, наконец что-то решив, – или я буду полностью свободен в своей речи?
Это для него более важно, чем судьба учеников? Я думала, он для них какие-то гарантии попросит! Хотя нам в Академии на лекциях говорили, что тщеславие для преступников и террористов очень характерно, выступить со своим манифестом, пусть со скамьи подсудимых!
– Без ограничений, – отвечает Анна, – скажете все, что сами захотите.
Пишет наконец! Мы смотрим, молчим – в тишине лишь перо скрипит. Наконец завершил.
– Сергей Степанович, вы уж вслух нам прочтите, не стесняйтесь! – предлагает Анна.
Читает. «Поскольку вышеназванная гражданка Г. Полищук выразила явное пренебрежение к учению Маркса – Энгельса – Ленина и показала себя ярко выраженным мелкобуржуазным элементом, то мной было сказано, таким, как она, в коммунизме не место. После чего гражданка Полищук написала свое покаянное письмо и ушла в сопровождении товарищей М. Кузьмина, О. Груши, С. Крутицкой. Больше я ее не видел, и лишь на следующий день узнал о ее судьбе. Могу предположить, что между гражданкой Полищук и тремя вышеназванными товарищами возникла ссора, вызванная антисоветскими высказываниями гражданки Полищук – что и привело к трагическому финалу. Что до якобы обнаруженных на трупе следов “пыток и истязаний”, то свидетельствую, что при мне вышеназванная гражданка никакому физическому воздействию не подвергалась, так что эта вина лежит на трех упомянутых лицах. Больше ничего сообщить по существу данного дела не имею».
М. Кузьмин – а ведь знакомая фамилия, уж не один ли из несостоявшихся убийц господина Штеппы? Так тут целый террористический заговор организовался? Валя подошел, бумагу у Линника взял, бегло просмотрел, положил перед Анной.
– Ну что ж, Сергей Степанович, будем считать, что мы договорились. Вы свободны, как вам и обещали.
– Когда и где мне выступать?
– Вам сообщат. Думаю, что завтра с утра.
– Простите, но мне нужно больше времени, чтобы тщательно подготовиться!
– И это говорит истинный большевик-ленинец? Вам следовало бы знать, что в июне семнадцатого в Петрограде, когда Владимир Ильич узнал, что солдаты Измайловского полка, поддавшись контрреволюционной агитации, собираются идти громить Петроградский Совет, то он отправился в казарму один и произнес там такую речь, что те же солдаты устроили ему овацию. У вас же будут почти сутки на подготовку, и вам не надо ничего придумывать – просто изложите то же самое, что своим кружковцам.
– Хорошо. Теперь я могу идти?
– Идите. Но поскольку ваша невиновность лишь после вашего выступления установлена будет, до того придется вам временно под негласным надзором побыть, доверяй, но проверяй.
Это правда. Знаю, что с львовскими товарищами все согласовано, и только Линник выйдет, примут они его под надзор – куда пойдет, с кем общаться будет. И чтобы сам он, это зная, не стремился своих проинструктировать, предупредить!
– Молвила щука карасю, что слышала я, ты до диспутов мастер, желаю сейчас с тобой провести, – усмехнулся Валя, когда Линник вышел, – Салтыков-Щедрин, кажется, так. Ань, ты и в самом деле собираешься ему что-то дозволить, если он выиграет?
– Мне его глаза очень не понравились, – сказал мой муж, – и, кажется, Аня, ты крупно ошибаешься, считая его своим, лишь с перегибами. Он вышел отсюда, как торпеда на цель – уничтожить, о себе не думая. И дай бог, если мне лишь показалось.
– Он проиграет, – ответила Анна, – он не может выиграть, мы должны постараться! Сейчас договариваюсь с университетом о месте и времени, ну а за тобой обеспечение безопасности. Чтобы диспут был культурный – а не в средневековом смысле, когда после правоту кулаками доказывали. Ну а здесь, я смотрю, у каждого оружие в кармане!
Кажется, я поняла, что Анна намерена сделать! Раз прозвучало слово «диспут» – а из бесед с отцом Серхио я помню правила этих умственных состязаний, в давние времена нередко имевших место в университетах, а также при королевских или иных дворах, когда встречались мудрецы, выясняющие, кто из них более достоин. Исходные тезисы сторон могли быть любыми, кроме прямой хулы на Бога, Церковь и правящих особ – а дальше полагалось средствами логики заставить оппонента либо сделать заявление, противоречащее его собственному исходному, либо впасть в ересь. Ну а поскольку учение господина Линника по сути своей является именно ересью – то мы «инквизиция», или кто? То, что обвиняемый сам числит себя коммунистом, не должно нас смущать – и в средневековье из числа приговоренных Святой Инквизицией большую часть составляли лица духовного звания – поскольку они, к сожалению, как люди образованные, были более склонны к впадению в ересь, чем безграмотные землепашцы. Кроме того, как рассказывал отец Серхио, и в Церкви в те годы творились весьма печальные вещи, причем лица, погрязшие в грехе и разврате, нередко пытались найти оправдание своим богомерзким поступкам в своевольном толковании Святого Писания, что как раз и есть ересь. Таким образом, деяния и той инквизиции были в значительной мере направлены на очищение Церкви от собственных заблудших овец – поначалу милостливым увещеванием, и лишь тех, кто упорствовал в ереси, ждал очистительный костер.
Так же, как нас учили в Академии. С идеями не борются карами – чужую идею надо сначала дискредитировать, растоптать, унизить, и по возможности публично. А уж после казнить адептов, если, конечно, они не раскаялись – ведь милосердие – это тоже оружие, в борьбе идей!
И я попрошу Анну быть милосердной к тем, кто увидит свои заблуждения. Юному возрасту свойственен максимализм – у нас в Академии есть курсант со смешной фамилией Портянка, сейчас вполне серьезный старший лейтенант, ну а в сорок четвертом, под самый конец войны, семнадцатилетний солдатик, призванный в тыловой батальон аэродромной охраны. И он сам рассказывал, как однажды задержал какую-то местную женщину, ходившую в лес за хворостом и вышедшую к полосе охраны. Когда же начальник караула шутя спросил: «Рядовой Портянка, ну что скажешь, нам с этой гражданкой делать?» – то он ответил, нисколько не сомневаясь и даже гордясь: «Расстрелять как немецкую шпионку». Никого, конечно, не расстреляли, начкар и особист были вполне адекватными и опытными людьми, да и сам Портянка сейчас вспоминает тот случай со стыдом – но психология семнадцатилетних! Которые легко могут, как говорит мой муж, наломать дров, если их не сдержать.

Этот же вечер.  
Дом в частном секторе на окраине Львова  
– Ребята, я же как лучше хотел! Они же нам не враги, а – Партийный контроль. Как мы, за чистоту коммунистической идеи! Я и подумал, так будет лучше!
– А тебе кто дозволил? Ты думал, а они – наших арестовали!
– Так, может, еще отпустят, разберутся…
– Отпустят? Степа, а вот у меня большое сомнение, как это они на тебя вышли? Уж не тогда ли, как вас с Любкой поймали в гостинице?
– Ну… тогда! По-хорошему спросили, мы им друзья или враги? Ну, мы и… Ребята, они ведь никакие не фашисты, не капиталисты, не гестапо! Смоленцева – это наша, советская актриса, в наших фильмах снималась. Муж у нее герой, Гитлера поймал. А еще при них Сергей Тюленин был, тот самый, из «молодогвардейцев». Не могу я к ним как к врагам! Они ж свои все!
– А мы для тебя, выходит, уже не свои? Ты ведь клятву давал! Тайну нашу хранить. И никому – даже папе-маме, брату и сестре! И вообще, любое общение, кроме обычного, как по учебе, или дома с родными, без чего никак нельзя – прервать! Никаких новых связей без дозволения Комитета! Мы что, по-твоему, в игрушки играли?
– Ребята, ну как же это… Чтобы все, кроме нашей организации – враги? Даже те, кто проверенные коммунисты?
– Ты забыл, что Сергей Степанович говорил про власть партийной бюрократии? И что ей служат, нередко сами не понимая своего уклона, самые заслуженные, что были такими когда-то. И если мы хотим, чтобы по ленинским нормам было – то надо курс прокладывать, вопреки тому, куда зовут. И кому служит Партийная безопасность – ясно, партийной верхушке!
– Ребята, ну так они же и в самом деле порядок наводят. Было, в прошлом году…
– Дурак, они какую-то мелочь могут поправить, чтоб такие, как ты, им верили. Исправляя частности, не трогая главного – и в конечном счете укрепляют свою власть. А ты и рот разинул!
– Так я же думал как лучше!
– Думать ты можешь что угодно, а делать – лишь что дозволено. Без дисциплины нет организации. Вот так же в войну наши подпольщики в гестапо попадали, из-за таких болтунов.
– Да что с ним спорить – предатель!
– Миха, ну ты чего? Я ж сам рассказал, не стал скрывать!
– Склонял к предательству – думал, по-дружески, промолчу? А вот выкуси! Ты, Степа, мне всегда казался с гнильцой. И трус к тому же – тебя поймали, пригрозили, ты и поплыл, всех сдал!
– Ребята, да вы что? А-а-а!
– Павло, помогай! Руки ему вяжи! Вот так. И кляп в рот. Ну, что делать будем?
– Так ясно что. Что с предателями положено?
– Спички доставай. Разыграем, что ли, кому…
– Я пас.
– А тебе особенно – если Степа твоим другом был. И с тобой откровенничал – а ты молчал до поры!
– А в морду?
– Ребята, а может, не надо? Нет, не простить, – а пусть искупит! Дадим ему парабеллум, и пусть он завтра эту, с киностудии, сам убьет.
– Ты дурак? А если его схватят и на допросе он всех нас выдаст?
– Так, чтобы он сразу после застрелился.
– А если смелости не хватит? Вы предателю поверите?
– Все равно погано.
– А ты забыл, чему Сергей Степанович учил? Что коммунизм чистыми руками – не построишь! И придется по крови, по трупам идти – тех, кто не наш. Как революционеры, от дома и семей отрекались.
– Ребята, ну не надо! Милиция будет расследовать, и что тогда?
– Павло, а ты прав. Ну так легче можно. Гринь, тащи самогон. Теперь этого подержите, кляп долой, ну пей давай. Пей, сволочь! Павло, нос ему зажми. Еще бутылку!
– Отрубился. Целый литр, без закуси.
– Слушай, не будь куркулем! Твоя тетка самогону еще наварит. Теперь берем его, аккуратно, как пьяного до дому – да руки ему развяжите! И до Кривой дороги, а там пруд, и ночью с мостков навернуться легче легкого, даже трезвому. А чего его туда понесло – никто не знает. А мы не видели – верно, ребята?
– Только все вместе. Чтоб в сторону – никому. Если не задумывает предать.
– Надо еще с Любкой разобраться. Кать, ты завтра ее пригласи. А мы суд устроим.
– Гринь, ну ты и нам по стакану налей, для храбрости.

Анна Лазарева.  
Львов, 31 августа 1953 г.  
Лючия думает, что я не знаю сомнений, страха и ошибок. А мне иногда страшно бывает, до ужаса. Причем на войне этого не было – сначала молодая была, глупая, верила, что со мной ничего не случится. Затем злая была – решив, сотню фрицев на тот свет отправлю, а дальше без разницы. И даже когда меня из немецкого тыла вывезли и разговор был о трибунале, за минский провал, я спокойна была, ведь детей тогда спасала – ну а чему дальше быть, тому не миновать, это как шальная пуля-дура.
Первый раз мне было страшно в Киеве, когда я Кука узнала, среди присутствующих на совещании у Кириченко, первого секретаря – и думала, все тут бандеровцы. И что сейчас меня убьют, и я не увижу ни жизнь после Победы, ни своего Адмирала, ни своих еще не рожденных детей – а главное, так и не узнаю, удалось ли историю повернуть? И если бы не Юрка Смоленцев с ребятами, бежала бы я тогда из Киева, тем более что инструкции Пономаренко это дозволяли и самолет меня в Борисполе ждал. Но стали мы вместе – и я поняла, что справимся.
А второй раз – сейчас. Хотя не бой, и никто в меня стрелять не будет. Но жутко было, а вдруг не справлюсь, не вытяну? Я ведь недоучка, что-то где-то слышала, тренировалась немного. А тут нужен ну просто высший пилотаж, мастерство. Поскольку идея моя, вот вспомнила, что мой Адмирал рассказывал про мир будущего, что была там такая телепередача, «телешоу» с Владимиром Соловьевым, где политиков перед публикой выставляли – и слова (Михаил Петрович не помнит уже, чьи), что «если бы Соловьев выступал в СССР, то Союз бы не развалился, поскольку страна должна знать своих не только героев, но и антигероев». И я даже видела некоторые из этих «телешоу», на компах товарищей с «Воронежа» случайно оказавшиеся. Так Соловьев – это профессиональный ведущий, артист, режиссер, мастер. А я – сумею, как он? Это ведь не просто спор, там тактические приемы есть, очень интересные. Хотя какое-то подобие у меня было на московском процессе над Куком и компанией – но все же до Соловьева мне далеко.
Пономаренко санкцию дал – подчеркнув, «на твою ответственность». То есть если проиграю, Линник победит и авторитету СССР и коммунизма будет нанесен вред, мне отвечать. Так что нервничала страшно. Аудитория нам вечером была обещана – и организовать там все пришлось, по Валькиной части, касаемо безопасности, и чтоб народ вывешенное объявление прочел. А мне, для успокоения нервов – подобно тому, как наши разведчики из отряда Медведева, перед похищением фашистского генерала Ильгена по лесу гуляли, чтобы не быть взвинченными до предела, так я сначала в сопровождении Вали визит товарищу ректору нанесла с утра. Товарищ Куколь, увидев нас, вздрогнул и встал.
– Иван Никифорович, позвольте представиться еще раз, – говорю, улыбнувшись, – Ольховская Анна Петровна. Вернее, в Киеве тогда под этой фамилией была. Не узнал меня товарищ Кавалеридзе – девять лет прошло. Выросли мы все, постарели…
У ректора взгляд затравленный – думает, наверное, если ты тогда могла первого секретаря республики к стенке, то в каком же чине ты сейчас? Еще решится с отчаяния, что карьере, а то и самой жизни конец, на какую-нибудь глупость – в этой реальности пистолетики у ответственных товарищей (тем более на бандеровской Западеншине) обычное дело. Валя так же считает – и когда я напротив ректорского стола усаживаюсь, он у Ивана Никифоровича за спиной, на случай, если тот попробует что-то опасное из ящика или из кармана достать.
– Иван Никифорович, вы знали о существовании контрреволюционной антисоветской организации, которую возглавлял ваш подчиненный? – задаю вопрос, ректор лишь мотает головой. – Тогда второй вопрос, знали ли вы о его антисоветских убеждениях и разговорах, которые он вел в вашем присутствии?
– Простите, товарищ Ольховская, но ведение дискуссий есть не только разрешенная, но и предписанная форма воспитания коммунистического мировоззрения в наших советских людях! – восклицает Куколь. – Согласно действующим методическим указаниям… И Сергей Степанович вел именно марксистский кружок – и именно в рамках марксизма выдвигал тезисы, которые слушатели должны были принимать или опровергать. И насколько мне известно, там не было ничего антисоветского.
– Тогда объясните, как вышло, что эти дозволенные дискуссии обернулись уголовщиной, включая убийство? – спрашиваю я. – Мне, как женщине, особенно противно, что этот ваш Линник с девушками делал, пользуясь своим положением, как петух в курятнике. Понимаю, что университет не монастырь, но принуждать студенток к сожительству, угрожая политическими оргвыводами, это уже не просто аморалка, а что-то потяжелее! Должность же ваша, Иван Никифорович, номенклатурная, причем союзного уровня – то есть вы перед Москвой, перед советской властью и перед товарищем Сталиным отвечаете за все, что во вверенном вам учебном заведении происходит. Чтобы из ворот вашего университета в жизнь выходили люди, преданные советской власти, – а не отбросы, которым прямая дорога в тюрьму! Сейчас давно уже не царские времена, чтобы в вольнодумство играть.
– Простите, товарищ Ольховская, – пискнул ректор, – но я, как потомственный интеллигент, всегда полагал, что инакомыслие, конечно же в разумных пределах, полезно для общества и государства, как необходимая критика, чтобы вовремя увидеть ошибки…
– Критика нужна и полезна, – соглашаюсь я, – всегда готова ее выслушать. Но исключительно от тех, чье мнение для меня авторитетно, кто мне свою правоту уже доказывал, кому я верю. А одной лишь принадлежности кого-то к лицам, занятым умственным трудом, – для меня недостаточно, чтобы считать их мнение вернее, чем мое. Однако о философии после беседовать будем, – а сейчас я жду от вас подробные письменные показания, что вы знали, видели и слышали по этому делу. Разговоры сомнительные вели – имена, фамилии этих «всех» и обстоятельства, где, когда, кто еще присутствовал? Товарищ майор (это к Вале), удостоверение покажите, чтобы гражданин Куколь в наших полномочиях не сомневался.
Валя показывает «корочки» – не «инквизиторские», а МГБ. Сообразил, раз я его этим званием назвала (и майор госбезопасности соответствует армейскому полковнику – в этой реальности довоенную иерархию в органах не отменили). Ивану Никифоровичу же информация – если полковник у меня в подчинении ходит, то мой ранг не ниже генеральского? Смотрим, как товарищ ректор (пока не гражданин, суда ведь не было еще) пишет про всех своих приятелей и коллег, чьи откровения слышал. Со стен осуждающе смотрят классики марксизма.
– О, да вы тут целую «Войну и мир» написали, Иван Никифорович. Что ж, пока продолжайте исполнять свои обязанности, о дальнейшей судьбе вас известят. На мой личный взгляд, вы своему посту не соответствуете – гражданин Штеппа и то больше подходит, уж он линию советской власти будет безупречно проводить. Но это уже в Москве решат, я лишь докладную напишу. Надеюсь, вы поняли, что никаких эксцессов во вверенном вам заведении случиться не должно? Свою судьбу не усугубляйте, да и интерьер жалко – очень не хотелось бы сюда ОМОН вводить, мебель переломают, убыток казне. Пока же не смеем вас задерживать – у вас свои дела, у нас свои.
И когда мы вышли, я шепотом спросила у Вали:
– Я не слишком на «товарища Брекс» была похожа? По-казенному говорить проще – но не хочу, чтобы люди привыкали. А главное, боюсь, вдруг сама не замечу, как такой стану?
А Валя ответил, также шепотом:
– Тебе до того далеко. И с такими, как этот, только по-казенному и надо. А то на шею сядут и ноги свесят. Как в мое время такие интеллигенты искренне верили, что «главная задача власти – это диалог с обществом», – под которым оные личности понимали исключительно себя. То есть, по их мнению, власть должна слушать, исполнять и отвечать за то, что ей всякие васисуалии лоханкины велят, сами ни за что отвечающие.
И спросил недоуменно:
– Ты и в самом деле хочешь Штеппу на ректорство?
– Нет, ты что! – отвечаю. – Это лишь чтобы товарищ ректор был в печали.
Успели даже съемками заняться. Наш будущий великий режиссер (без кавычек, мне очень понравились его фильмы, что я на ноуте смотрела) все уже понял и спросил меня с сожалением:
– Анна Петровна, так, значит, мы лишь для декорации работали? И не будет никакого кино?
– Ну отчего вы так решили, Леонид Иович, разве одно другому мешает? Будет фильм, хороший и полезный, особенно для юношества. И эпизоды комедии к месту – как дед Щукарь у Шолохова. Сделано много, какие-то эпизоды на «Мосфильме» доснимем – ну а сегодня, пока еще массовка в нашем распоряжении, надо с Дрогобычем завершить. Не удалось панскому «святому войску» взять город, и паны ругаются, орут на главинквизитора Крамера: «Ты на что нас подрядил? Вместо обещанного дохода одни убытки, ладно, что наемники передохли, не жалко и меньше платить – так все равно на поход потратились, кто нам возместит? А потерянную артиллерию, и пушки и обученных пушкарей, нам Церковь вернет?» Крамер оправдывается, что за святое дело торговаться грех – ему отвечают, что раз бог справедлив, то богоугодное дело и оплачиваться должно соответственно. «Говорите, в городе колдуны засели – так вы, ваше подлое святейшество, заверяли, что с нами Бог, и кто тогда выходит сильнее? Грозите отлучением – так вы и тех, в городе отлучили, и что в результате?»
– Короче, панове, ловить тут больше нечего, – говорит самый главный и богатый пан Ржевуцкий, – мне сегодня на обед курицу не могли найти, оправдываются, что всех мы уже съели, на полсотни миль вокруг. Из дома известия, требующие нашего присутствия. Я свое слово сказал, панове, – война должна быть выгодной, иначе это совсем не война. Я ухожу, а вы все как знаете. Ну, а святой отец может тут под стенами хоть до Страшного суда сидеть, его право!
И соглашаются остальные паны. Каждый считает, если мои потери будут велики, мои соседи этим воспользуются и от меня что-то откусят! Решено в итоге, осаду снимаем и по домам – признали себя проигравшими. Крамер орет, угрожает – но не слушает его никто. Уходит панское войско, свернув лагерь, а со стены города на это смотрят наши герои, вместе со всеми жителями Дрогобыча. И тут сам Крамер в бешенстве выхватывает у солдата арбалет и стреляет. И падает пани Анна, со стрелой в груди.
Юрка этот эпизод раскритиковал в пыль. Конечно, пуля (или стрела) дура, и случайно попасть может, но лагерь уж точно не под стенами был – а на какую дальность арбалет бьет, даже со стальной пружиной? Прицельно, метров на сто, ну а навесом, по цели вроде строя пехоты, триста-четыреста максимум. А по тому, как вы сняли, там расстояние, на глаз, не меньше километра. Пусть уж тогда Крамер из ружья стреляет – народ, что смотреть будет, дальнобойность старинных ручниц не оценит, зато знает, что мосинка на километр вполне достает (другое дело, что без оптики хрен попадешь, если только не снайпер экстра-класса). Но тут уже режиссер уперся – недраматично будет. Как в фильме «Чапаев» вот ему не нравилось, как там старый пулеметчик падает в эпизоде психической атаки: «Помираю, Анка, патроны», – а не видно ни раны, ни даже крови. Другое дело – стрела из тела торчит.
– Не бывает такого? Так и путешествий во времени тоже не бывает, и что?
Знал бы ты, что с самыми настоящими пришельцами из иных времен говоришь. Но успела я усвоить железное правило – список посвященных утверждает лично товарищ Сталин. И Юрка в итоге лишь рукой махнул: «Ваш фильм, вы и снимайте. А я при своем мнении останусь!»
Лючия тоже была очень недовольна:
– Зачем убивать бедную пани Анну, товарищ режиссер, этого даже не было в первоначальном сценарии! Что значит «чтобы показать, что ничего даром не достается»? По-вашему, Чародей не имеет права на свое простое земное счастье? Признавайтесь, кто – вы или Стругацкий – решил мою героиню убить? Что значит – всего лишь одну? А партизанка Таня тут при чем? Что значит «вам двоим в картине тесно»? По сюжету, нет ничего между Таней и Чародеем – или вы уже без меня меня замуж выдать успели?
Успокоилась римлянка лишь после заверений, что оба варианта (со смертью пани Анны и без нее) отсняты, в Москве выберем окончательный.
После съемок ребята поехали в университет, помещение проверить и аппаратуру разместить. А я в гостиницу, пообедать. И тут Валя подошел, обеспокоенный, – наш «агент 07» куда-то пропал, не вышел на работу, в общежитии нет, и где он, неизвестно. При том что гражданин Линник все время был под наблюдением – да и он что, полный дурак или самоубийца, в его теперешнем положении вешать на себя еще один труп?
– Вот список всех, с кем он встречался сегодня. С утра в университет поехал, гад, там уже студентов полно, завтра начинается семестр. И он старался зацепиться с максимальным числом народа – причем так, что не подслушать. И не иначе, через своих птенчиков навел шухер – теперь там такое творится!
Да в чем дело? А собралась толпа в университетском парке, уже несколько сотен, и еще люди прибывают. В крайне возбужденном состоянии – как бы не случилось чего. Товарищ Федоров уже в курсе – спрашивает, что происходит. А что мне ему отвечать? Ожидалось ведь, что публики будет немного (сегодня утром объявление вывесили), сам Федоров намеревался быть со свитой, товарищ ректор с преподавателями университета, товарищи с Радиокомитета, ну и для массовки – несколько десятков студентов, кто успеют афишу прочесть, и после всему студенческому коллективу расскажут. Ну, еще завтра, или через пару дней, запись по радио пустим, в редактированном виде. А теперь делать что?
Через полчаса (а уже начало четвертого!) в кабинете Федорова собирается оперативный штаб. В составе представителей всех компетентных органов – прокуратуры, милиции, ОМОН, военных – пришлось мне свой мандат с подписью «И. Ст.» предъявить. С командующим округом маршалом Ватутиным я еще с Киева знакома была, армейцы уже были наготове, ожидая выступления бандеровцев (а кого еще?), так что воинские части лишь приказа ждали подавить беспорядки так же решительно, как тогда, в сорок четвертом. Хотя мне очень не хотелось бы в своих, советских студентов стрелять. В парке я видела репродукторы на столбах – можно ли быстро подключить на них вещание с нашего мероприятия? Отлично – вот только теперь проиграть я даже теоретически права не имею.
В половине пятого подъезжаем к университету – кавалькада черных ЗИСов, ЗИМов, «побед» в сопровождении грузовиков с солдатами ОМОН. На улице Первого Мая, на проспекте Ленина вижу еще военные машины, и даже бронетранспортеры. Парк Ивана Франко оцеплен милицией и вооруженными солдатами, солдаты стоят вдоль улиц Вересня и Словацкого, по которым мы едем к парадному входу. Слева, в парке, толпа – их там уже не сотни, а тысячи человек, провожают нас молчаливыми взглядами, их молчание кажется мне угрожающим. У входа нас встречают Тюленев с Мазуром: «Все уже готово, Анна Петровна, ждем вас». По лестницам и коридорам проходим в аудиторию, мимо милицейских постов.

Шестью часами раньше.  
Разговор, который не слышали посторонние  
– Сергей Степанович, вы уверены, что так надо? Мне не страшно, – но хочется быть уверенными, что не напрасно. Когда в нас будут стрелять.
– Надо, Гриша, надо! Иначе выйдет, что все было напрасно. Что наша «Молодая гвардия» – это собрание болтунов, а не передовой отряд бойцов за настоящий коммунизм.
– Но ведь те, кто против нас, – они тоже коммунисты? Они за нас воевали! Фашистов разбили, в Берлин вошли.
– Это было раньше. Первый Интернационал, Второй Интернационал – которые основывали Маркс с Энгельсом. В самом начале это были организации борьбы за дело пролетариата, – а в конце скурвились, разложились, продались буржуазии, как и все социал-демократические партии. Ленин создал партию нового типа и Третий Интернационал – и вот теперь разложились и они. Мы сейчас такие же первопроходцы, как РСДРП году в тыща девятисотом. За нами встанут другие, – но лишь если мы сейчас примем бой, из окопа шагнем!
– Так, Сергей Степанович, жить и в самом деле лучше стало. Раньше, как война была, понятно, все для победы – но сейчас и о народе заботятся. И в смысле свободы – вон, у Кувшинова с матмеха отца выпустили. Реабилитировали по полной, извинились и даже квартиру пообещали, в очередь поставили уже. А гниль и крикунов жмут и партбилетов лишают, если кроме дури и глотки у тех ничего нет.
– А подумать? Что у Ильича написано – подачки от власти, которые не вырваны в борьбе, а дарованы по высочайшему соизволению, могут так же быть забраны назад. И ты считаешь, что если человека без вины посадили, годы гноили на Колыме, а затем сказали, простите, вы не виноваты – то это все, инцидент исчерпан? Что квартира может потерянные годы и здоровье возместить? А тех, кто умер, не дожил – с ними как, тоже реабилитируют?
– Реабилитируют. Вы же знаете, Сергей Степанович, скольким только из нашей группы бумаги прислали. За тех, кого в тридцать седьмом.
– Дурак! Через пятнадцать лет? Прислали – даже не на отца или дядю, а на какого-то дальнего родственника, значит, ближних не осталось уже, куда они делись, ты подумай!
– И к критике стали прислушиваться. Если партийный ошибся – можно указать, и если прав окажешься, тебе лишь спасибо скажут.
– Так даже у тех, кто на самом верху, ума хватило на грабли не наступать, как царь Николашка. Пар выпустить, самых умных и активных заметить и возвысить, на свою сторону привлечь. Предателями сделать – видишь, ты уже задумываешься, почти готов!
– Сергей Степанович, но вы же сами учили: думать и смотреть. А сколько построили, даже тут, во Львове? Взглянешь – и веришь, что и по всей стране так. И Победа – гордость за страну, за народ.
– Так и умный хороший пастух свое стадо лелеет. Вот так и комвласть – ну зачем ей нищета, править ведь лучше в богатой и сильной стране? И уж конечно защищать свое от соседской сволочи вроде Гитлера. Ты чем сомневаться – Ленина открой, вон на полке стоит, и прочти. Чья должна быть власть – рабочих и крестьян. Вот ты бы доучился, на завод пошел – и что, ты бы себя хозяином чувствовал? Или – что партийные скажут, так и будет. Так чья частная собственность выходит – уж точно не твоя! А как прежде, при «магдебургском праве» было, городской торговой верхушки, так и сейчас, диктатура не пролетариата, а верхушки партийной. И во главе – сам знаешь кто.
– Сергей Степанович, так ведь Ленин учил – революционная ситуация нужна. А сейчас – нет ведь ее!
– А ты подумай, кто на борьбу скорее поднимется – тот, кто получает гроши, за каторжную работу четырнадцать часов в день, живет в грязном бараке и знает, что там и помрет? Или тот, кто работает восемь часов, получает за это довольно, чтоб не бедствовать, видит, что цены ежегодно снижают, ждет получения квартиры, уверен, что завтра жить станет лучше и веселей? Но сытая несвобода – все равно несвобода! И чтобы огонь не погас и завтра лучше полыхнуло – надо сейчас поленья в костер подбросить! Без девятьсот пятого года не было бы семнадцатого. Но мы помним сегодня мертвых героев Красной Пресни!
– Хотелось бы до победы дожить. И увидеть тот мир, как в «Красной мечте».
– Я ведь на смерть иду, Гриша. Меня прямо там, в зале, арестуют. И расстреляют, или превратят в лагерную пыль. Но я это сделаю – чтобы когда-нибудь потомки о нас вспомнили.
– А если мы вас прикроем? Соберем всех наших, отобьем!
– Нет. Ты наших всех оповести, – и действуем по плану. Так будет даже лучше. Ведь мой арест – это больший повод к возмущению, чем какие-то стипендии?

Снова Анна Лазарева  
Семнадцать ноль-ноль. Возле указанной университетской аудитории (самой большой, что нашли) толпа. Рамочки на дверях, металлоискатель (Валя постарался, организовал), с оружием вход воспрещен! Помещение амфитеатром, в «партере», первых рядах, ответственные товарищи – сам Федоров со свитой. За ними университетские – ректор и прочие «доценты с кандидатами». А задние ряды студентами забиты, даже в проходах стоят. Еще присутствуют корреспондент от «Львовской правды» и товарищи от Радиокомитета со своей аппаратурой – толпа, что в парке собралась, тоже слушать будет, все подключили. А я дрожу вся – вспоминая, что мне Пономаренко сказал:
– Ты уж не подведи, Анка. Под мою ответственность – я за тебя поручился.
Ну да, диспуты у нас уже проводятся по новому курсу, но исключительно за закрытыми дверьми. Слухи, понятно, ходят, и подписку о неразглашении ни с кого не берут – однако широкой огласки в прессе, радио, телевидении нет никогда. И тут, невиданное дело, не с товарищем, предлагающим «лучшее в ущерб хорошему», а с возможным врагом, и не в строго партийной аудитории – да не бывало в СССР такого с Гражданской, и не будет в ином времени до перестройки (которая, я надеюсь, не случится тут никогда). И перед кем мог поручиться  член Политбюро и ЦК КПСС, главноответственный за идеологию и пропаганду, начальник Службы партийного контроля? Неужели… Ой мамочки, если не вытяну, то как минимум будет мне то, что Юрка Лючии обещал – со службы вон, в исключительно жены и матери, ну а о худшем и думать боюсь. А если товарищ Сталин и Пантелеймону Кондратьевичу из-за меня выразит недоверие?! Слышала разговоры, что Пономаренко в преемники намечается, – а если переменится, и кто взамен, какой-нибудь Молотов или Микоян? У меня сердце колотится – если проиграю, не только свою карьеру погублю, судьба всего СССР может перемениться!
Две кафедры – одна для Линника, вторая для меня, причем кое-какие секретные приборы из двадцать первого века задействованы (если упрощенно, то у меня будет «помощь зала», незаметные подсказки от всего нашего дружного коллектива – особенно я на Юру, Валю и Лючию надеюсь). И конечно, я могу одним нажатием кнопки микрофон у оппонента отключить (хорошо было Соловьеву, когда тот, кто против, обязан проиграть – поскольку игра идет в одни ворота). Так как правило первое – нас много, а противник один. А второе – мы не истину ищем, а главную цель имеем, чтобы оппонент раскрылся и вывернул наружу всю свою гнилую душу, забыв, что он в прямом эфире (тут и доверительность играет, и мнимая беспристрастность, даже дружественность, «чего стесняться, все свои, все понимают», ну и, конечно, психологизм ведущего). Ой, справлюсь ли?
– Прорвемся, Ань! – сказал Юрка. – Как в Киеве тогда. Ты, главное, уверенней будь. Ведь за тобой знание того, что еще будет, и как могло бы быть, и, уж прости, некоторая свобода от идейных шор, взгляд сверху. А он просто выперся, вообразив, – ну и получит по полной!
И добавил, мою кафедру осмотрев:
– Дырок в полу нет – все чисто.
Я удивилась – это тут при чем? Юрка пояснил:
– Если бы я за ту сторону играл, то придумал бы, как тебя дискредитировать, просто и эффектно. Тебе Лючия про римский аттракцион рассказывала? Так и тут, дыру в полу просверлить, шланг подвести и дуть – чтобы у тебя юбка на голову взлетала в самый ответственный момент, вот был бы вид!
– Ничего, мы женщины советские, приличные, – я поняла, что он прикалывается, мое напряжение снимает, и ведь в самом деле отпустило! – а не какие-то там Мерилин.
– А завтра кто-то может и додуматься, – серьезно говорит Юрка, – имей в виду, когда в следующий раз будешь выступать.
Я одета как на доклад к Пономаренко – закрытое платье цвета морской волны, белый воротничок, длинный рукав, тонкая талия, пышная юбка-миди. Лючия, Маша, другие девушки из киногруппы в платьях того же модного фасона – и пусть после попробуют здешние блюстители дресс-кода (как это будет называться) цепляться к тем, кто захочет на нас быть похожими! А кроме того, шелковый шарфик на моей шее и клипса на ухе скрывают, соответственно, ларингофон и крохотный динамик, тонкие проводки под платьем выведены и в прорезь в боковом шве юбки, через которую я пистолет достаю, к разъему подсоединю уже на кафедре, чтобы залу не было видно – мы похожую схему еще на московском процессе над бандеровцами опробовали, я с Юркой, у кого второй комплект аппаратуры, могу общаться незаметно и приказы ему отдавать. Вот он еще раз мне улыбнулся, чтобы подбодрить, и на свое место пошел, к своей итальянке. Рядом с ним Валя Скунс, в первом ряду, от моей кафедры в пяти шагах, возле него Маша – лишь я одна, без своего Адмирала. Ничего – кинодела наши практически завершены, вот раздавлю сейчас этого гада Линника, и возвращаемся в Москву, где меня мои дети ждут и мой Адмирал (надеюсь, его в командировку не услали?). Пономаренко ведь обещал нам в компенсацию за сорванный черноморский круиз две недели отпуска вместе в санатории – обязательно ему напомню! В Ленинграде в это время еще бабье лето может быть, когда вдвоем гулять приятно по набережным и мостам. Но это когда с победой вернемся! Настроение теперь боевое – и где этот Линник? Не мог сбежать, наши бы не допустили, силком бы доставили!
Ну вот он и явился – в форме и со всеми регалиями. Петлицы вместе с погонами нацепил – в этой реальности, когда в сорок третьем вводили погоны, то на боевом обмундировании прежние знаки оставили, с пилами, кубарями, шпалами: не видны погоны под бронником, разгрузкой или танковым комбезом. На парадке золотые погоны положены, но на повседневном у фронтовиков считалось шиком петлицы пришивать; ну а вместе, и то и другое, в уставе не запрещалось, но было под конец войны, особенно у спецуры, к этому пренебрежение: «Тыловой, а под бывалого фронтовика косит»; однако старший политрук Линник в июле сорок третьего комиссован был по ранению, и дальше пошел по гражданке – Харьков, Киев (уже после тех памятных событий в сорок шестом, так что с Кириченко не пересекся), а в пятидесятом в порядке кадрового усиления во Львов попал. Однако интересная тут система: служил человек в горкоме партии, нареканий не имея, – а его вызывают и говорят, теперь в науку пойдешь, преподавателем в университет, партия велела, коммунист ответил: «Есть». Может, тогда у тебя мозги окончательно и свернулись, не от умысла, а от дурного старания – решил, что раз тебя на науку поставили, то ты и думать должен сам, а не просто линию партии излагать? Вот уж по Гоголю – иной раз, чем слишком много ума, так лучше, его бы вовсе не было!
Оглядывается, удивленно и даже с недовольством. А ты чего ждал – что тебе наедине предложат перед микрофоном зачитать? Нет уж, Сергей Степанович, все проходить будет в форме диспута!
– Вот сюда станьте, вы готовы?
Начало ожидаемое – не зря беляки называли пропаганду самым эффективным оружием большевиков! Линник витийствует, как народоволец на процессе тридцать… простите, восемьсот семьдесят седьмого года, когда царское правительство решило провести большой суд над пойманными участниками «хождения в народ», выставив их отъявленным разбойниками и злодеями – идея верная, но осуществленная настолько бездарно, что процесс превратился в торжество революционной пропаганды, речи обвиняемых по всей России переписывали от руки, а такие фигуры, как Желябов и Перовская, были отпущены совсем (ой, это выходит, я уже как страж государства мыслю, а не как революционерка?). Начал со славословия учению Маркса – Энгельса – Ленина (а что ж про Сталина забыл?) и красиво говорит о том, что для построения коммунизма необходимо воспитание нового человека-коммунара. А поскольку бытие определяет сознание, то таковое воспитание должно вестись всем бытом. И как тогда воспринимать текущую ситуацию, когда не остатки старого общества, а те, кто выдают себя за строителей коммунизма, прямо пропагандируют капиталистический, старорежимный, мещанский быт – квартиры, машины, дачи, рестораны? А это произошло оттого, что забыли слова Ленина, что вся власть – Советам, а диктатура пролетариата (не партии!) – это лишь на переходный период Гражданской войны и подавления сопротивления буржуазии! То есть править в стране победившего коммунизма должны демократически избираемые и сменяемые Советы, а не бюрократическая система партийной верхушки (возмущенный шум со стороны, где товарищ Федоров со свитой сидит).
– Сергей Степанович, вы хоть в одной комиссии или комитете участвовали? Вам известно, что для принятия любого общего решения необходимо согласие всех или хотя бы большинства. И как вы это представляете в тех первых Советах, куда входили представители разных партий, политических течений – ведь даже среди большевиков были фракции, для запрещения которых потребовалось особое решение съезда, одни лишь «левые коммунисты» чего стоят! Как достичь такого согласия, тем более в обстановке гражданской войны, всеобщей вооруженности и привычки решать дело самым радикальным способом? Какое согласие возможно в местном Совете, за исключением сугубо муниципальных – как там решать политические и военные вопросы, касающиеся всей страны? Или вы хотите, чтобы было как в республиканской Испании, где Народный фронт даже оперативные военные вопросы решал после долгих дебатов и обсуждения в газетах, – чем это кончилось, все помнят?
– Вы могли бы меня не перебивать, товарищ Ольховская? – огрызнулся Линник. – Приведенное же вами – это исключения, которые подтверждают правило! Коллективные решения всегда в конечном счете более правильны и мотивированны, чем чьи-то единоличные. Допускаю, что в чрезвычайной ситуации отдельные уполномоченные товарищи могут действовать без отлагательств – но после непременно предстать перед судом коллективного органа, обоснуя свои поступки. Некоторое снижение эффективности – это меньшее зло в сравнении с тем, что мы получили в итоге – с засильем комбюрократии, всеобщим разложением и превращением даже заслуженных прежде товарищей в мещанское мурло, не отказывающееся от привилегий! Товарищ Ольховская, это я вас конкретно в том числе имею в виду, если вы не поняли. Что, снова мне глотку заткнете? А то ведь я, когда не мою, а ленинскую правду извращают и втаптывают в грязь, не могу молчать!
– Ты не много ли себе позволяешь, от имени Ленина говорить? – не выдержал Федоров. – Или ты с самим Ильичом общался, и он это все тебе сам сказал?
– Алексей Федорович, вы не беспокойтесь, все, что товарищ скажет, записывается, – говорю я, – и оценку ему после дадим, какую заслуживает. А пока пусть говорит, а мы послушаем. Мне непонятно, какую ленинскую правду и кто втаптывает в грязь? Про так называемую «комбюрократию» уже разъяснили.
– Да хоть касаемо того, кто нами сейчас правит! – рубит Линник, как бросаясь в воду. – А Ленин в своем письме к съезду завещал свой пост вовсе не ему! Недаром же он то письмо скрыл!
Шум в зале. Ой, мама, сейчас же все из-под контроля выйдет! И на разборе полетов не только Линнику (который вообразил себя камикадзе), но и всем присутствующим (и допустившим) мало не покажется, в прямой эфир же идет!
– Гражданин Линник, так СССР в 1924 году не был монархией, где пост правителя можно было завещать! – говорю я, повышая голос. – И при всем уважении к Ильичу, его мнение было для делегатов съезда не больше чем пожеланием. Так что наш народ тогда вполне демократически выбрал как раз ту власть, ту партию и того вождя, какого сам пожелал.
– Может быть, тогда и выбрал правильно! – орет Линник. – А после что вышло? Засилье комбюрократии – потому что забыли заветы Ильича о демократическом централизме, выборности и сменяемости! А главное – вместо обещанного отмирания государства, стало его укрепление! А где государство, там и бюрократия – ну кто же по своей воле от кормушки уйдет?
Да что это происходит? У нас сейчас, в сравнении с иной историей, чуть больше «гласности», как бы там сказали, – но товарища Сталина бранить, даже намеком, это абсолютное табу. На дурака Линник не похож, тогда на что же он рассчитывает? Понимает ведь, что по-всякому на лагерный срок наговорил!
– Странно, что вы не ссылаетесь на программный труд товарища Сталина «Государство и социализм», – с показным удивлением замечаю я, – где сказано, что Ленин, при всей его гениальности, сделал ту же ошибку, что и Энгельс с Марксом, считая, что коммунистическая революция победит одновременно во всех развитых странах. И не ожидал, что придется строить социализм в одной отдельно взятой стране, находящейся во враждебном капиталистическом окружении.
– Неправда! Читайте «О лозунге соединенных штатов Европы»! Где Ленин прямо указывает, что из-за неравномерности развития империализма, победа революции возможна в той стране, которая является наиболее слабым звеном.
– Победа, как начало все той же мировой революции, – парирую я, – которая должна последовать в самый короткий исторический срок. А не строительство социализма в одной стране, находящейся во враждебном окружении исторически долгое время. После Ленин написал «Государство и революцию», уже летом семнадцатого, где повторил все тот же вывод, поспешно сделанный им на основе единичного, короткого и неуспешного опыта Парижской Коммуны – об отмирании государства при социализме. Не следует его в этом винить – даже в двадцать третьем году по Европе еще гуляли последние искры так и не разгоревшегося мирового пожара, и не угасла еще надежда, что все же начнется. Но я уверена, проживи Ильич дольше, он обязательно бы написал, что в условиях осажденной крепости, в окружении капиталистических держав, сильных и мечтающих уничтожить нашу Страну Советов, – организующая роль социалистического государства огромна для труда и обороны. Гениальность Ленина не в том, что он изрекал лозунги, вечные и неизменные на все времена, – а в том, что он умел находить соответствие конкретным историческим условиям, текущей обстановке. А вы этого так и не поняли, сделали из Ильича икону, из его учения подобие Священного Писания, и молитесь на это как в церкви – а лично себя новым пророком вообразили? Ответьте мне на вопрос…
За спиной Линника на стене натянут экран. И весь зал видит изображение, обложка той самой книжки, что у «новых молодогвардейцев» как программа. Лючия у проектора сидит – аппарат такой, что не диапозитивы показывает, а любой рисунок или текст можно вниз положить – недавно лишь такие появились, удачно, что в университете нашелся.
– Сергей Степанович, касаемо вашего идеала – считаете ли вы, что мир, описанный в этом романе, который, смею предположить, хорошо знаком большинству присутствующих здесь, это истинный коммунизм?
– Да, без всякого сомнения! – кричит Линник. – Именно так мы видим идеальное общество будущего! И замечу, что этот роман в СССР не находится под запретом!
– Сергей Степанович, а чем научный коммунизм отличается от утопического социализма? Тем, что включает в себя не только описание конечной цели, но и пути ее достижения. И как вы видите переход к тому, что желаете – от того, что есть сейчас? Если, как вы выражаетесь, «мелкобуржуазная стихия», желание собственности, семьи – пока преобладает в чаяниях большинства нашего советского народа. Честь и хвала тем, кто добровольно стал на стезю коммунара – но не будете же вы требовать от масс того же, что от отдельных энтузиастов? А что будет через сто, двести лет, как в этой книжке – уже не мы, а наши далекие потомки увидят.
– На потом хотите отложить? – восклицает Линник. – «Строил мост в социализм, не достроил, и устал, и уселся у моста»! Гнить в мещанском уюте, конечно, куда приятнее, чем, стиснув зубы, превозмогать и идти! Есть такое хорошее средство, дисциплина и самодисциплина – по капле выдавливать из себя буржуйчика! И самому, и товарищу помогать. Заставить, кто не хочет. Ну, а безнадежных – отбраковывать. Это и есть классовая борьба, обостряющаяся при социализме, как учил товарищ Сталин. И как писал Ильич – легко расправиться с кучкой крупных хозяев, гораздо труднее одолеть океан мелкобуржуазной стихии, захлестывающий нас!
Ну вот вы и подставились, гражданин Линник! Сейчас я буду вас убивать. Пока что морально и идейно.
– И как же вы видите коммунизм, Сергей Степанович? Якобы добровольный труд по четырнадцать, шестнадцать часов – но каждый, кто не живет на работе, тот враг. Нет государства как аппарата принуждения, зато каждый коммунар может и должен убить каждого, заподозренного в уклонении от построения коммунизма. Семьи и личное имущество под запретом – все должны работать за койку и пайку. И для поддержания трудовой дисциплины – над коммунарами есть доверенные, над ними особо доверенные – чье слово для нижестоящих закон. И это ваш коммунизм?
Переключаю микрофон – нет, Лючия молодец, сама догадалась! На стене вместо обложки «света звезд» – слова. «Пролетарское принуждение во всех своих формах, начиная от расстрелов и кончая трудовой повинностью, является лучшим методом выработки коммунистического человечества из человеческого материала капиталистической эпохи» – Н. И. Бухарин. При всех переменах, у нас в СССР такие персоны, как Троцкий, Зиновьев, Бухарин и прочие – врагами народа были и остаются. И слова их под запретом – лишь отдельные цитаты в учебниках нашей Академии приводятся (надо же знать идеи врага). В зале гробовое молчание. Ну, а мне, как и Линнику, тоже нечего терять!
– Это больше на фашистское рабство похоже. В школах на оккупированной территории учили, что «честность, прилежание и покорность немцам – это божьи заповеди». Да и в самом Рейхе этот порядок «фюрерством» назывался, где каждый вышестоящий для нижестоящих – царь и бог. Вы, говоря о ленинских нормах, в своей «Молодой гвардии» ввели абсолютное подчинение, кому – ну конечно же себе, непогрешимому! И убивали по собственному приказу!
На экране – фотография повешенной Ганны Полищук (переснята из следственного дела).
– Ее звали Ганна Полищук, ей было двадцать лет. Она ходила в ваш кружок, гражданин Линник. Ее убили за то, что она якобы нарушила вашу дисциплину. Вы кричите о коммунизме, гражданин Линник, – так вам напомнить, что даже НСДАП называлась национал-социалистическая рабочая партия? Подлинный коммунизм – он для людей, обеспечивающий им подлинную свободу, самореализацию, достаток. Ну а вы под коммунистической риторикой самую настоящую фашистско-рабовладельческую мерзость развели! Скажите, а самого себя вы в своих мечтах видели в какой роли – уж конечно, на самом верху, единственно свободным вершителем судеб других?
– Товарищ Ольховская – вы гадюка!
На ругань перешел – значит, сказать уже нечего! Можно добивать!
– Ай, ай, Сергей Степанович. Ганну Полищук обвинили в мнимом «предательстве» и вынесли приговор. Ну, а для себя считаете вполне дозволительным… Товарищи студенты и преподаватели, я надеюсь, вы голос узнаете?
И звучит запись – как Линник читает вслух собственноручно написанный протокол. Слова, где он сдал трех исполнителей преступления (уже арестованных, о чем всему университету известно). Теперь слышу возбужденный шум уже с галерки, где студенты сидят.
– Чем же вы недовольны, Сергей Степанович? Разве я своих обещаний не выполнила? Когда вы передо мной едва на коленях не ползали, умоляя дать высказаться в последний раз, – (пусть простят мне эту маленькую ложь, ведь никто ее не опровергнет), – и вот, выступаете здесь. Ну, а насчет ваших показаний, так вам и не обещал никто в тайне оставить, и все равно бы вам на суде выступать пришлось.
– Вы – тварь. Подлая тварь!
– Однако же советский закон вы преступили, а не я. Вещали в своем кружке про истинный коммунизм, слова красивые говорили. А убивать зачем? И фашистские порядки самочинно устанавливать в этом прекрасном городе – за освобождение которого от нацистской чумы наши советские люди кровь проливали!
– Я с фашистами воевал! Из окопа вставал, себя не жалея!
– Алексей Федорович, вот поправьте меня, если я ошибаюсь – был у фашистских оккупантов такой закон, здесь, в «гэбитскомиссариате Украина», что славянским унтерменшам запрещено иметь более одного пальто, костюма, пары обуви – а если кто-то хочет приобрести любой из этих предметов взамен изношенного, то должен написать прошение в оккупационную администрацию, и оттуда пришлют комиссию, чтобы проверить, насколько заявитель нуждается в новом предмете одежды. Вам это ничего не напоминает, гражданин Линник? Это по какому советскому закону ваши архаровцы надзирают за внешним видом нашей советской молодежи? А с девушками поступают и вовсе непристойно – и кстати, эти действия вполне подпадают под статью УК о злостном хулиганстве. Даже особо злостном, с учетом, что ваши «патрульные» нередко с оружием ходят. А так как бывало, что вы неподобающую вещь и вовсе отбирали, то имел место организованный грабеж – можно и под статью «бандитизм» подвести. Я не шучу – и надеюсь, Алексей Федорович, что партия проследит, чтобы прокуратура и милиция отнеслась со всей серьезностью и без всякого снисхождения, сейчас ведь не двадцатые годы, когда «союз советских хулиганов», кто морды бил нэпманам, считался «классово близким». А вы, гражданин Линник, уж точно не Ленин, даже местного масштаба – больше на Азефа похожи, он так же легко своих сдавал ради собственной шкуры. Учеников лишь ваших жаль, кто вам искренне верил.
– Гадина!!!
С кафедры спрыгнул, хотел на меня броситься. И Валя (как мне показалось, с садистским удовольствием) уложил его мордой в пол.
– Вызовите милицию, – говорю я, – уголовные преступления – это не наша компетенция.
Тут же появляется конвой (в форме милиции, не ГБ), поднимают Линника, хотят вести.
– Подождите, – Валька с его груди ордена сдернул, – мы не за то воевали, чтобы ты такому учил! Вот теперь – выносите тело.

Линник Сергей Степанович.  
Бывший преподаватель марксизма,  
бывший старший политрук  
Ну, вот и все. Ольховская, или как ее там – тварь! Верно про нее говорят, упертая сталинистка, фанатично преданная вождю. А ведь он подумал, услышав предложение выступить – что за ней те, от Странника, вполне могли его сейчас втемную разыграть, не представляясь и не подставляясь.
Странник… Старый большевик с дореволюционным стажем, герой Гражданской, комиссар, чекист. Для него, Линника, был как Жухрай для Павки Корчагина, образцом и наставником, вместо отца, убитого в девятнадцатом под Воронежем, в бою с деникинцами. Умел самые сложные вещи простым языком объяснить.
– Ты себя не жалей. Потому что трусость – это всегда от жалости к себе, жадность – это от жалости к своей мошне, а предательство – от того и другого. И никогда принципами не поступайся – можно ради общего дела отступить, здесь и сейчас, чтобы завтра победа была больше. Но нельзя – ради того, чтоб было лучше, безопаснее лично тебе. Что говоришь, «а если себя для борьбы сохранить»? Ну, а если не решишься и снова отступишь? Или все равно тебя убьют, и выйдет, ты напрасно сдался, врагу уступил.
И комсомолец Сережка Линник, вступивший во взрослую жизнь уже в сытые и спокойные тридцатые, горько жалел, что ему не довелось истреблять белых гадов в славные годы Гражданской! Когда любого, кто «не наш», можно было без проволочек вывести в расход.
– По врагу революции и трудового народа, целься, пли!
Это уже после стало – вражину на колени, и в затылок, все траты – один нагановский патрон. И чтобы твоя рука не дрогнула. И женщин бывало, и малолеток, – но ты знаешь, если ревтрибунала приговор есть, то значит, никакой ошибки!
Страна Советов уверенно шла вперед, твердыми шагами пятилетних планов – вперед, заре навстречу. И не было ей преград, на море и на суше. Но наставник выглядел хмуро, во время нечастых уже встреч – ведь у ответственного товарища с ромбами в петлицах были куда более важные дела, чем беседовать с хлопцем из соседнего двора. Он говорил:
– Новые заводы, перевыполнение плана – это, конечно, хорошо. Но это – лишь оборона, закрепление позиций. А когда вперед пойдем? Ведь враг не дремлет и тоже становится сильнее. В Европе фашизм побеждает, в Америке негров линчуют – ну, а всякие индусы и африканцы под плетью стонут, пока мы тут с лозунгами на демонстрациях ходим.
И Сережа Линник готовился – ходил на Осоавиахим. И даже взялся было изучать английский язык, как шолоховский Нагульнов, «чтобы сказать проклятым буржуям и колонизаторам: а ну становись к стенке!». А еще хотел жениться, но:
– Дело, конечно, молодое. Но ты смотри, увязнешь в домашних заботах. Особенно когда дети пойдут, пеленки-распашонки. Настоящий коммунист себя потомкам оставляет прежде всего в делах. Ну, а всякие там амур-лямур – это буржуазии оставь.
И Серега объяснил своей Варюхе, что так и так, продолжим отношения как было, но не больше. А она хотела замуж и очень скоро расписалась с Мишкой Зарубиным, бывшим лучшим дружком. И уже через год ходила с дитем. Мишка погиб в сорок первом, под Вязьмой, а Варя сгинула в оккупации. После чего Линник еще больше уверился в правоте того, чему учил наставник – женился человек, и что в итоге, семьи все равно нет, лишь сделать для страны успел меньше, чем если бы остался холостым.
А наставника тогда не было рядом. В последний свой приезд, летом тридцать шестого, он сказал:
– Что-то неладное у нас творится. Лев Давидович, может, и расходился с линией партии, но в Гражданскую командующим был все-таки он. И какие дела мы в его поезде вершили! Ладно, ты этим пока голову не забивай – вернусь, поговорим еще.
После была война. В которой молодой политработник Сережа Линник больше всего запомнил даже не первый свой бой, а 18 марта 1942 года, Западный фронт где-то под Ржевом, когда он, желая провести политинформацию, хотел рассказать бойцам про Парижскую Коммуну (в день ее памяти, отмеченный в календаре). Ждали немецкую атаку, и оторвать бойцов от рытья окопов комбат не разрешил, сказав: веди свою политбеседу в процессе. Копать сырую глину и одновременно говорить было трудно, бойцы даже не делали вид, что слушают, а как заведенные махали лопатами, время от времени тоскливо матерясь, – в конце концов Линник замолчал. И вместо того, чтоб забыть об этом позорище, сделав отметку в журнале «проведено», не придумал ничего лучшего, как написать рапорт по команде, требуя расследовать и наказать виновных в срыве партийно-политического мероприятия. После чего его вечером вызвал батальонный комиссар, товарищ Гольдберг, по слухам комиссаривший еще в Гражданскую. И спросил:
– Вы за что воюете, Сергей Степанович? – назвав именно так, не официально, не по званию и фамилии.
– За нашу советскую власть! – отчеканил Линник. – А за что еще?
– Я не спрашиваю вас, за что воюет… советский народ, – оборвал его Валентин Иосифович. – Я спрашиваю, за что воюете вы лично. Только честно, иначе ничего не получится.
Линник не знал, что сказать. Что значит советская власть для него лично? Как высказать эту отчаянную гордость за свою страну, за ее великие достижения, за головокружительные надежды, перед которыми бледнели все трудности, беды, несправедливости? Невероятные рекорды, гигантские стройки, полюс, стратосфера – нам нет преград ни в море, ни на суше! От этого захватывало дух, казалось, что для нас нет ничего невозможного, и величайшим счастьем для себя Линник считал право быть сопричастным этим победам. Право, которое он не отдал бы никому. Но когда он пытался объяснить, слова вышли правильные, однако какие-то казенные. Не берущие за душу – поскольку к ним все уже привыкли.
– Я вас понимаю, – неожиданно мягким голосом произнес комиссар, выслушав сбивчивый ответ. – Но этого мало. Подумайте, ведь есть что-то еще… То, что важно лично вам!
Линник пожал плечами, искренне не понимая, что хочет услышать вышестоящий товарищ. Который, если действительно был комиссаром еще той, Гражданской войны (и по возрасту вполне подходил), то должен был сидеть в политотделе корпуса, если не армии, а не обходить с винтовкой позиции батальона, как бывало не раз. Или товарищ провинился, в уклоне был замечен, но сумел извернуться, под окончательную чистку не попал? Однако дисциплину и устав никто не отменял – имея желание, Гольдберг вполне может устроить ему, Сергею Линнику, очень серьезные неприятности, карьеру поломать напрочь. Что ж, какой вопрос, такой и ответ. Вспомним, что от бойцов слышал – разговоры в свободную минуту. За что воюем – за дом свой, пятистенок, четыре года как новый поставили. За школу в два этажа, нижний камень, верхний из бревен. За мать, сестер и еще ту, кто пишет и ждет (хотя ему, Линнику, никто пока не пишет). За…
– Тише, тише! – усмехнулся комиссар. – Кричать не надо.
– Я не хочу, чтобы они снова дошли до Москвы, – сказал Линник, – и хочу вернуться в свой, освобожденный Харьков.
– Ну, вот и славно, – ответил комиссар, – а теперь слушайте меня внимательно. Все наши достижения, все примеры наших революционеров, решения съездов – все это… конечно, правильно и важно. Но большинству наших бойцов, если уж начистоту, глубоко плевать, за что повесили Перовскую и куда долетел дирижабль «Осоавиахим». Люди в большинстве живут другими вещами, они думают о том, как одеть и накормить детей, дадут ли на зиму дров, сколько нужно… Просто хотят жить… А уж советская власть и прочее – в той мере, в которой она это им обеспечивает. Потому людям надо внушить, что если мы не победим в этой войне, немцы придут к ним в дом. И это их дети будут рабами. А фашизм – это действительно страшно, уже поверьте мне, я знаю. Очень многое я успел повидать.
– Зачем тогда нужна политработа? – недоуменно спросил Линник. – Если это людям ясно и так.
– Ясно всем, а вот решиться встать и шагнуть под огнем может не всякий, – жестко ответил Гольдберг, – и вот тут нужны я и вы, чтоб люди делали то, что им самим надо, в интересах их собственных, ваших, моих, всей Советской страны. Они будут слушать вас, согласно уставу, как ваш рассказ про Парижскую Коммуну, – но вот услышат, только когда увидят вас в деле. В бою, на марше – везде. Когда вы приказываете: «делай как я». Война всегда показывает, кто чего стоит – тут за бумажку не спрячешься. По крайней мере, на передовой. Хотите, чтобы люди шли за вами, за советскую власть – будьте впереди, будьте на виду. Не следует понимать эти слова совсем уж буквально – выскакивать вперед цепи, «ура-ура», ну если, конечно, обстановка не требует, а то погибнуть без пользы для дела и вреда врагу – это дело глупое. Такая вот должна быть правильная политработа!
Линник не забыл этого урока. И делал так, как сказал ему старый комиссар. Хотя в глубине души считал, что Валентин Иосифович не прав: ведь если подумать, воевать за свой дом надо было всегда, даже во времена татаро-монгольского нашествия, или позже, «за веру, царя, Отечество», да и в других странах тоже было такое – ну а где наш, советский, коммунистический дух? И разве наш, советский человек не должен ставить дело партии, защиту СССР – выше, чем «собственный дом-пятистенок» и даже жизнь, свою и семьи? Но выбирать не приходилось – сейчас в дело шло все, что помогало выстоять и победить. Однако после с этими пережитками надлежало решительно бороться, чего не понимал Гольдберг – ну да, ему приходилось иметь дело с совсем иным человеческим материалом, ну а мы можем идти дальше вперед. И мы пойдем и пройдем – ведь нет такой крепости, какую не взяли бы большевики!
И когда кончилась война, выживший и заматеревший политрук Линник снова бросился в бой. И тут оказалось, что слишком многие, не только массы, но и ответственные товарищи думают как Гольдберг, не желая меняться. Сначала Линник пробовал бороться открыто – и едва не был изгнан из партии, «за перегибы». Что ж, такое было и прежде – как во времена Ленина прежние социал-демократии обуржуазились и разложились, так что пришлось основывать партию нового типа. И петербургский «Союз борьбы», основанный Ильичом, насчитывал едва несколько десятков человек – однако из него выросла РСДРП, которая всего через двадцать три года победит в революции и возьмет власть. Линник впервые подумал об этом еще в сорок седьмом, но тогда не мог решиться, верность коммунистическому строю, даже с отдельными недостатками, сидела в нем слишком глубоко.
В сорок девятом вернулся Странник. Сумел разыскать его, Линника Сергея, – а впрочем, Киев город не такой большой, как Москва. Был в штатском, о войне разговаривал сдержанно, намекая на дела, о которых посторонним лучше не знать. А затем сказал:
– А что ты думаешь о «новом курсе»? Победа – это дело великое. Строим сейчас много – тоже хорошо. Вот только, ты слышал, наверное, иные уже почти в открытую наш Советский Союз Красной империей называют. Командиров переименовали в офицеров, погоны вернули, об «исторических корнях» много говорят – Суворова героем объявили, хотя он пугачевское восстание давил. А дальше что – снова князьев-графьев введут, ради преемственности? И какой-то там, наверху – себя императором объявит? И будет все как до семнадцатого – так за что боролись? Нравится такое тебе?
И лишь под утро завершился тот разговор – из которого Линник понял, что есть в партии те, для кого завоевания революции не пустой звук. И что последуют перемены, очень скоро, или чуть попозже, – а если не последуют, то значит, нас уже нет в живых.
– И появится в «Правде» очередная статейка о «разоблаченном уклоне». И нас грязью обольют. Но мы не предатели, а истинные коммунисты. А предатели – это как раз те, кто хочет «социализм в отдельно взятой стране».
Линник спросил – что он должен делать? И услышал ответ:
– Пока готовиться. Сделать так, чтоб молодые не забывали великую идею, ценили ее больше, чем собственную сытость. Отчего мы проиграли в двадцатые – да потому что молодежь была не с нами, на словах чтили, а для себя – чтоб жить хорошо, угнетения нет, гуляй, женись, учись, получай зарплату, а мировая революция когда-нибудь потом! Нас уже немного осталось, кто помнит семнадцатый – что будет, когда все уйдем? А молодые будут иметь примером других – видя лишь их прежние заслуги, а не разложившееся мурло сейчас!
Линник хорошо помнил, как те из заслуженных товарищей, чьи портреты носили на Первомай, вдруг оказывались врагами, большими, чем Гитлер (с которым тогда была дружба) и американские капиталисты (позже ставшие союзниками в войне). Но значит, и сейчас вокруг враги – учтем! Так появилась «Молодая ленинская гвардия» – подпольная организация на вражеской территории, – и Линник всю душу положил на то, чтобы вырвать из-под вражеского влияния, повернуть на истинный путь хоть какое-то число юных, пока еще не испорченных пропагандой. Первые годы он видел цель лишь в распространении идеи, чтобы когда в Москве начнутся перемены, поддержать их здесь. Но в пятьдесят втором Странник появился снова.
– Ваше выступление будет сигналом. Чтобы началось по всей стране. Большего сказать не могу, ты понимаешь. Вы не готовы вступить в бой с армией? А это неважно – имеет значение лишь факт вашего восстания и пролитая кровь.
Когда его выводили, он увидел толпу молодежи, отделенную цепью солдат. Не толпу – строй, пусть и без ранжира, но где были его ученики, и университетские, и с заводов, в составе боевых звеньев-десяток, с оружием в карманах, и все остальные в массе были сочувствующими, раз пришли. Если они сейчас рванутся вперед, себя не жалея, то легко сомнут солдат. А дальше будет мясорубка, парк окружен еще войсками, и там не только грузовики, но и бронетранспортеры с пулеметами – но это будет как раз то, что планировалось, как велел Странник. Эта Ольховская дура, не понимала, что главное действие должно совершиться не там, в аудитории, а сейчас.
– Товарищи, вы видите, меня арестовали и везут на смерть!
Но не шелохнулась толпа – нет, не строй. И лишь чей-то голос раздался в ответ в тишине:
– Предатель!
Второй голос подхватил:
– Да пошел ты!..
И толпа дрогнула, стала расходиться. Линник пытался крикнуть:
– Товарищи, это была провокация, не верьте! – но приклад врезался в лицо, выбивая зубы. Затем его кинули даже не в автозак, а в бронетранспортер, бросили на пол, так что нельзя было видеть, куда везут. А снаружи было тихо – не было ни выстрелов, ни команд, ни криков ярости и боли. Он проиграл, подвел Странника, провалил порученное ему дело – хотелось выть, биться головой и скрежетать зубами. Ольховская оказалась дьяволом – вступать с которым в договор нельзя было ни при какой кажущейся выгоде. Откажись он сразу от ее предложения – остался бы героем в глазах своих учеников. Теперь же втоптанным в грязь оказался не только он, но и идея!

Львов, дом на улице Красного Казачества.  
Ночь на 1 сентября  
– Ну что, крысы бегут с тонущего корабля? По домам, под мамкины юбки прячемся! Предатели!
– А кого мы предали? Если сам Сергей Степанович оказался… Нас учил, а сам…
– А мне плевать. Может, он и не такой, как… Но мы-то есть! И помним, чему он нас учил!
– А чему учил? Во что теперь верить – в фашизм? Вы как хотите, а я валю!
– И мне тоже что-то не хочется в такой коммунизм. За спасибо работать, – а у меня вот ботинки прохудились, и что, не имею права новые купить?
– Ты что, забыл, что Сергей Степанович говорил? Коммуна будет, как еще Чернышевский писал. Живем вместе – но не вонючие тесные клетушки в бараке, а зал, чистый и светлый. И те же ботинки – у двери, кучей стоят: как собрался выйти, выбираешь любые. Работаем вместе, едим вместе, гуляем вместе, спим вместе…
– И чтоб моя Дашка не только со мной, а с любым, кто ее захочет? А в морду?
– Ребята, не ссорьтесь! Когда это все будет, неизвестно, – а решить надо, что делать сейчас.
– Я тоже в сторону. Не хочу жизнь ломать непонятно за что! Нафиг мне эта буча, я на инженера выучиться хочу!
– Так значит, все жертвы зря – Якубсон, Горьковский? И Степу мы, выходит, напрасно?
– А во имя чего? Нет больше «Молодой ленинской гвардии». Если идея – дрянь.
– Ах ты!..
– Ребята! Да разнимите их кто-нибудь!
– Ты что, шкура, не понимаешь? Даже если идея накрылась, мы-то есть! Во имя чего все было? И что теперь – по домам?
– А куда еще?
– Если наша цель – коммунизм. Раз его пока нет, то и борьба не закончена. Надо сражаться с теми, кто мешает. Бороться и искать, не сдаваться!
– С кем бороться? Фашистов без нас победили. Бандеровцев и тех уже не осталось. По вечерам ходить и хулиганье ловить по дворам? Смотреть, кто одет неправильно, и девчонкам юбки задирать? Надоело уже!
– Слушай, а может, мне на инженера выучиться, это и будет мое участие в строительстве коммунизма? А прочим пусть специальные люди и учреждения занимаются!
– Это которые завтра за всеми нами придут?
– Ребята… Но надо что-то делать! Что, разбежимся просто так и забудем?
– Я пас. Не хочу непонятно за что. Вот увидеть, что получится, – другое дело.
– Ну и проваливай, предатель! И жди, когда за тобой придут.
– А может, и не придут – я ведь пока ни в чем и нигде? Адье, дурачки!
– Ушел. Может, догоним и как Степу? Выдаст же всех!
– Гринь, ты дурак? Я у Любы сегодня выведала, оказывается, когда их в гостинице тогда завербовали, то дали им клички, позывные – 07 и 08. А еще шесть тогда кто? Выходит, что мы все под колпаком, и про наши тайны давно знают. Ты как хочешь, а я усугублять не хочу!
– Я тоже, пожалуй, пойду.
– И я. Пересидим пока, посмотрим.
– Ребята, да вы что? Даже если так – выходит, нам терять уже нечего! Так врагу и сдадимся, руки кверху задрав?
– Так эта Ольховская тоже ведь из наших, рабоче-крестьян? А не из «бывших».
– Сень, а если тебе завтра дадут отдельную квартиру и собственную «победу» – ты откажешься?
– Ну а отчего нет, если честно заработал? Или наша советская власть решит, что достоин?
– А если дворец? Имение, как до семнадцатого, – землю с крепостными? Или завод в собственность – тысяча работает, тебе все в карман? Ты тоже откажешься? Так граница где – отчего квартиру и машину можно, а дворец уже нельзя? Вот к чему приведет – если разрешить!
– Ребята, не ссорьтесь! А если – диалектически? У Сергея Степановича – левый уклон. А обуржуазиться – правый. Как канавы с боков, – так езжай посредине! Ну как я свой «газон» по дороге веду. Если руль слишком вывернуть, то в сторону тянет. Вправо несет – надо влево крутить, и наоборот.
– Это не диалектика называется, а соглашательство. И вашим, и нашим.
– Конечно, Нин, ты сама на папочкиной «победе» катаешься. И живешь не в бараке, а в пятикомнатной квартире, с папой-ректором. Ничего, завтра твоего папочку с поста погонят! Ну так, небось, побираться не пойдете? Эй, ты что! Нин, ну драться сразу зачем?
– Сейчас по другой щеке врежу! Ну и катитесь, трусы! Обойдусь без вас!
– Сумасшедшая! Народ, пойдем отсюда. Поздно уже.
– А лучше быть сумасшедшей, чем подлецом!
– Нина, а в самом деле… Платье у тебя нейлон, а у меня самый дешевый сатин. И никто тебе не говорит, что «расфуфырилась».
– Катька, ты дура? Я виновата, что у меня папа ректор? Ленин тоже был не из крестьян!
– А где в моральном кодексе коммунара сказано, что если папа ректор, то дозволено?
– А тебе что, завидно? Что ж раньше молчала?
– Ладно, народ, кончай базар. Предлагаю и в самом деле разойтись и пересидеть пока тихо. Если мы и впрямь под присмотром. А там будет видно. Может, и правда – поиграли в тимуровцев, и довольно, взрослеть пора. Становиться полезными членами нашего советского общества, к которым никаких претензий.
– Маратик, иди, взрослей. Я тебя что, держу? Только больше я с тобой не разговариваю. Кто предал раз, предаст еще. Между нами все кончено, слышишь?!
– Да ну тебя! Буду с Ленкой встречаться, она и покрасивее тебя. А твоего папу все равно завтра погонят.
– Так ты со мной лишь ради моего папы, квартиры, «победы»? Ну ты и дрянь!
– А за это не судят, в законе не сказано ничего. И вообще, пошла ты! Что, папой стращать будешь? Так я, даже если отчислят, как твоего папу вон, заявление напишу куда надо, что меня по идейным мотивам, прошу восстановить, а ваши делишки расследовать. Из тех денег, о которых спор, сколько в карман твоего папочки, или с ведома его, утекло? Тебе надо, чтобы там покопались?
– Вон пошел, сволочь! Видеть тебя не хочу!
– А ты вообще кто такая? Не хозяйка тут, дом не твой. Павло, ты против меня что-то имеешь?
– Какие же вы все… Обывательская слякоть! И я вас товарищами по борьбе считала. Пальто мое где?
– Слушай, может, и ее догоним? Если она сегодня без папочкиной машины. Я место удобное знаю, мимо которого она пойдет. В прошлый раз провожал, присмотрел.
– Марат, тебе надо, ты и догоняй. Твоя Нинка – сам с ней и разбирайся. А я пас.
– Ладно, народ, делаем, как решили. Пока тихо сидим, смотрим, что будет. И расходимся – а то соседка участковому стукнет.
– Павло, ну ты хоть по стакану нам налей, на посошок.

Пантелеймон Кондратьевич Пономаренко,  
глава Службы партийного контроля  
Валидол пить не пришлось. Этот гад Линник распинался про сытую жизнь партийной верхушки – а что работа здесь предельно нервная и падать, если что, придется очень больно, то за скобками. Причем падать, отвечая не только за свои собственные огрехи, но и тех, кто тебе подчинен. «Иногда ошибка взводного командира может повлечь последствия, которые не исправит и командир полка» – учебник «Тактика в боевых примерах», вводная часть. И фраза «ой, мама, зачем ты меня генералом родила» – из фильма той истории, здесь уже переснятого и вышедшего на экраны в прошлом году.
Доклады из Львова пришли, и по собственной линии, и от военных, и от ГБ – все ж преимущества старшинства «инквизиции» иметь доступ к каналам информации смежников. Все сходятся в одном – беспорядков не случилось и тенденции к их возникновению нет. Нарыв успешно вскрыт и обработан, теперь остается лишь рутина – и срочные меры по выявлению подобного в других местах. Особенно в Москве – потому Линник завтра утром будет этапирован сюда, со всеми предосторожностями, чтоб в пути с ним «несчастный случай» не произошел. Похоже, Лазарева права – во Львове Странника не было, Линник действовал по автономной программе. Что ж, тут из него вытрясут все, что он знает.
А Лазарева далеко пойдет, если шею себе не сломает раньше. Есть в ней ценное качество, уметь брать на себя ответственность – не иначе от мужа передалось, подводники они корсары по сути, должные полагаться больше на себя, чем на вышестоящие указания. Вот только как бы она в один день не переоценила себя, не взялась за заведомо проигрышное или гнилое дело. Поскольку у нас победитель получает все, а проигравший – наоборот. И нет никаких законов, кроме одного – есть ли польза для СССР, или вред ему? Сейчас все хорошо вышло – снова Анну Петровну награждать придется? Ладно, это после решим. А пока будет полезно материалы того диспута в самый короткий срок напечатать в газетах. Чтоб внести разлад в прочие кружки «от Странника», ведь вряд ли он ограничивался одним Львовом. Только фигуру товарища Лазаревой надо скрыть – пусть будет некая безликая сторона, задающая Линнику вопросы.
Секретарь докладывает – посол Ватикана настаивает на срочной встрече, по чрезвычайно важному делу. А эти-то тут с какой стороны? Хотя в Галиции их влияние всегда было сильно. И у этих святош секретность выше, чем в ЦРУ: если мы (пока еще живы компьютеры потомков) умеем читать почти любые американские, английские, французские шифрованные сообщения, то вся переписка между представительством его святейшества папы в Москве и адресатом в Риме идет на кодовых словах – смысл которых знают лишь те, для кого предназначена депеша. А передают «кодовые таблицы», что на самом деле значат безобидные фразы, даже не диппочтой, а с курьерами. Причем пытались мы в сорок девятом устроить нападение на такого курьера «польских боевиков АК» в поезде, идущем через территорию Польши – и аковцы были самые настоящие, получившие приказ якобы от британской разведки. Результатом были одиннадцать трупов, служки-охранники у церковников выучкой не уступят любому спецназу (правда, и сами потеряли двоих, упокоив лишь шестерых бандитов – остальных поляков уже нашим зачищать пришлось). После чего курьеры между Римом и Москвой перемещаются исключительно самолетами, благо рейсы «Аэрофлота» и «Алиталии» почти каждый день. И отец Серхио самолично (или кто-то из его самых ближайших помощников) встречает курьера в аэропорту и везет в миссию.
Ну, вот он и приехал. Отец Серхио, бессменный пока посол Ватикана в Москве, с сорок пятого года. Личный друг его святейшества папы Пия Двенадцатого (еще с тех времен, когда тот не был даже кардиналом). Бывший легат Римской церкви при Красных Гарибальдийских бригадах, на освобожденной от фашистов территории зимой сорок четвертого. И напоследок, духовник нашей «королевы итальянской» Лючии Смоленцевой, которая, пребывая в Москве, исповедывалась у него еженедельно (а после дисциплинированно писала доклады Анне Лазаревой, а та клала их мне на стол). Пока что зарекомендовал себя как убежденный друг Советского Союза. И уж точно не стал бы беспокоить по пустякам, вроде прошения об открытии нового храма или какого-то случая притеснения верующих католиков – тем более, настаивая на личной встрече!
Святоши ведут какую-то свою игру? По словам потомков (были в экипаже «Воронежа» вполне осведомленные люди – и особист товарищ Ефимов, сейчас у Лавретия Палыча работает, в «инквизицию» его сманить не удалось, и товарищ Большаков, кто для советской морской пехоты здесь та же фигура, как Маргелов там для ВДВ был), даже в той истории Ватикан с западными разведками информацией делился не то чтобы неохотно, но избирательно. Еще в большей степени следуя правилу «сообщали девяносто процентов правды, умалчивая десять – правда, после оказывалось, что это была ключевая часть».
Входит. Бодрый еще, для своих лет. В сутане – хотя, насколько нам известно, сохраняет за собой чин и в Жандармерии Ватикана, и очень вероятно, в Священной конгрегации (той самой, что когда-то называлась Святая инквизиция, старейшая спецслужба мира), а устав обеих контор разрешает при исполнении любую одежду носить, штатскую, мундир или хоть даже в муллу или раввина рядиться. Да и тут в Москве отец Серхио бывало, ездил и в партикулярном – но раз по всей форме, значит, официальный визит.
И после обычного обмена приветствиями святой отец сразу перешел к делу.
– Мне известно, что ваша служба разыскивает некое лицо, именуемое Странником. Мы можем оказать вам содействие – в обмен на две услуги. Во-первых, мы бы хотели, чтобы при допросе этой персоны были получены ответы на некоторые вопросы, интересующие нас. А во-вторых, мы хотели бы получить сведения по тому, что у вас обозначается грифом «Рассвет».

Камбоджа, город Пойпет.  
31 августа 1953 г.  
Первый город, освобожденный армией «красных коммунистических кхмеров» от французского ига.
Французов тут было – пограничный пост и рота «туземной полиции». Через несколько часов по восточной дороге подъехали еще – Иностранный легион, до батальона с парой броневиков. Их расстреляли «шерманы», танки старые, но против пехоты без средств ПТО страшная сила. После чего противник наземной активности не предпринимал.
По тактике, надо было немедленно развивать наступление, пока враг не успел опомниться. В пятидесяти километрах по той самой, единственной дороге был Сисопхон, лежащий на перекрестке, дальше на восток к Сиемреапу или на север вдоль границы, или на юго-восток к Баттамбангу, а это уже путь на столицу Пномпень. Но политика требовала обставить событие должным образом. А кроме того, Салот Сар не был настолько глуп, чтобы во всем полагаться на тот наемный сброд, что был навербован даже не в Камбодже, а в Таиланде (и не им самим, а благодетелями из ЦРУ). Ведь еще Макиавелли учил, что тот, кто опирается на чужую армию, долго не усидит в правителях. Ну, а для публики – миру надо заявить о появлении новой политической силы. Тем более что американские журналисты наличествуют – «мистер Смит» и «мистер Джонс», навязанные в посольстве, – вон они бегают, щелкают фотоаппаратами, что-то чиркают в блокнотах. Пусть тешатся – когда мы наберем силу, то вышвырнем из своей страны и американцев, как сейчас французов. А пока – как говорится, вступим с союз с дьяволом, чтоб одолеть сатану!
Город был весь разукрашен красными флагами (на которые пошла вся ткань этого цвета, какую тут смогли найти). Все население (кто мог ходить) было согнано на центральную площадь и примыкающие к ней улицы, чтобы смотреть на возвращение короля Сианука, а после его речи – на военный парад. Жалко, что не осталось живых французов для показательной казни – тех, кто сдался, надеясь на жизнь, убивали даже не пулями, а мотыгами по голове, поставив на колени. Хотя на недостаток боеприпасов жаловаться не приходилось (американцы честно предоставили все обещанное), но зачем тратить ценный ресурс, когда можно обойтись без этого?
Его величество все же позер – ну зачем он вырядился в этот костюм с галстуком, а не в военную форму? И ехал в подаренном американцами открытом «линкольне», хотя джип был бы куда удобнее, учитывая местные дороги после дождей. Но на простонародье этот блеск действует – всяких военных чинов тут повидали много, а вот такую важную фигуру вряд ли – сразу видно, большой человек! Трибуну сколотить не успели, и сначала хотели предложить принцу выступить с танка – на что был ответ: «Уступаю эту честь вам, дорогой Салот Сар, а я все же не какой-то там Ленин, а законный монарх этой страны!» Спешно нашли вполне приличный особняк с балконом на площадь. Этот дом мэру принадлежал? Нет, оказалось, как ни странно, какой-то француженке, вроде бы бывшей актрисе – ее, вместе с детьми и прислугой, уже закапывают на заднем дворе, не успела сбежать.
Речь была написана заранее. Но когда их величество с достоинством вышел из автомобиля, раздался крик: «Воздух, тревога!» И над крышами пронеслись самолеты с французскими опознавательными знаками, раздались взрывы бомб, запоздалый лай зенитных автоматов. Толпа заметалась с криками, бросаясь кто куда. Телохранители, как положено, толкнули принца в канаву, прикрыв своими телами. А Салот Сар так и стоял как в ступоре, раскрыв рот – ему повезло, ни одна бомба рядом не попала.
– Сбили, падает! – Один из самолетов уходил со снижением, оставляя дымный хвост.
Потери были невелики, гораздо больше пострадало население. И его величество, извлеченный из канавы – он не был ранен, но имел весьма жалкий вид, костюм перепачкан, лицо в смятении, и отчего-то конец галстука во рту. Так что Салот Сару пришлось брать дело в свои руки. Еще полчаса ушло, чтобы согнать население обратно. После чего сам главный политический комиссар Красной кхмерской армии, взобравшись на башню «шермана» (мы не монархи, нам дозволено), произнес импровизированную речь:
– Вы все видели? Французы хотели убить вашего законного короля – за то, что он хочет привести свой народ к самому справедливому и счастливому коммунистическому порядку. Но эти подлые планы провалились – и я призываю вас, ради своей свободы, вступать в ряды Красной кхмерской армии. Потому что коммунизм – это не райское блаженство, а тяжелый труд на общее благо. Долой проклятых французов!
Остальное было уже в рабочем порядке. Всех мужчин в возрасте от пятнадцати до тридцати мобилизовать в строй. Женщин и стариков, кто еще может работать – в трудовые батальоны. Кто ни на что не годен – убить, как и пособников врага. Какие там «семьи вместе» – после победы встретитесь! И вообще, выгнать из города всех лишних, на благое перевоспитание в деревню, а заодно решение проблемы с продовольствием для армии. Уничтожить бы этот город вовсе – но пока нежелательно, так что дозволим остаться тем, кто здесь работает для войны.
Привезли сбитого летчика-француза. Уже мертвого – приземлившись, он отстреливался, двоих убил, так что его раненым взяли. И добили со злости – судя по виду тела, как под танк попал. Но вот все, что при нем было – документы, пистолет, планшет. И русский орден Красной Звезды – тут что, советские летают?! Хотя у коммунистического Вьетнама награды по образу и подобию советских, но французский пилот с орденом от Вьетконга – это полный сюрреализм!
– Не беспокойтесь, – сказал «мистер Джонс», – в Индокитае у французов воюет полк «Нормандия», прежде бывший на русском фронте в ту войну. Случилось мне в Сайгоне говорить с одним из его пилотов, который тоже носил советские награды – он говорил, политика политикой, а память о боевом братстве остается, по крайней мере до тех пор, пока ему с русскими в воздухе здесь встретиться не пришлось как с врагами. Хотя я думаю, он нацеплял советские ордена на случай, если попадет к вьетконговцам, и тогда его не станут убивать, а может, даже обменяют.
Так и не было достоверно установлено, как фотография короля Сианука с галстуком во рту появилась в газетах, сначала во французских, а затем и других стран, включая СССР. Сделавший этот снимок «мистер Смит» утверждал, что кассету с негативами он то ли потерял, то ли у него украли. Результатом была прилипшая к его камбоджийскому величеству обидная кличка «галстукоед».

Анна Лазарева.  
1 сентября 1953 г.  
– И как такое возможно? – сокрушался Федоров. – Ведь ни одной бандеровской морды среди них нет! Равно как и власовцев, полицаев, белогвардейцев и прочих предателей! Зато комсомольцы почти что все, и даже члены партии попадаются. А этот Линник, фронтовик, воевал честно за нашу Советскую страну. И вдруг они нам в спину бьют!
Эх, Алексей Федорович! Старше меня на двадцать лет, за советскую власть воевал еще в Гражданскую, в ВКП(б) с 1927 года, и в эту войну – легендарный партизан, генерал, дважды Герой! Но привыкший к тому, что как на войне – есть только наши, кто с тобой в одном строю, и враги (а также пособники врагов). Что у самых что ни на есть своих может быть свое мнение, куда следует идти всем – и они за него готовы ни себя ни прочих не пожалеть, с этим Федоров не встречался (или же привычно квалифицировал таковых как врагов – вредителей, кулаков, троцкистов и продажных наймитов). Как там у Льва Гумилева (в иной истории, здесь он пока ничего еще не написал) – акматическая фаза, когда «пассионарии, которых переубедить невозможно, проще убить» рвут идею на части, причем нередко вместе с этносом, со страной. Акматический перегрев, когда ради стабильности приходится выбивать тех, кто мог бы стать лучшими, кто наиболее активен и не может молчать, кто себя не пожалеет ради торжества правды, как он ее понимает!
Я сама была такой, не слишком давно. Когда читала книжку про Софью Перовскую, у меня и сомнений не возникло, как это семнадцатилетняя девушка, дворянка, дочь высокопоставленного царедворца (действительный статский советник, это генерал по-военному), жизни не знающая толком, вдруг уходит из дома, из семьи, в лишения и полную неизвестность. Ведь бороться с бедой проще, чем сидеть сложа руки в ожидании, что кто-то справится за тебя – и чем терпеть удушающий свободу царский режим, легче делать что-то для его падения. Так думала я тогда, совершенно искренне. Ну а теперь – к горячему желанию сделать что-то для страны и народа (вот не смогу жить только женой и матерью, как ни люблю я своего Адмирала и детей) добавился холодный разум и знания. А у Алексея Федоровича, особенно после назначения во Львов, было слишком много текущих дел (год пятидесятый, война с ОУН еще не завершилась, и строить надо много, подтягивая отсталую Галицию к уровню восточных областей), чтобы изучать еще и последние теории. Хотя труд самого товарища Сталина, куда вождь вставил некоторые гумилевские идеи, любой руководящий член партии обязан знать?
– А наше дело простое, – ответил Алексей Федорович, – чтобы порядок обеспечить. Когда враг не высовывается, люди довольны и сыты, промышленность растет. Есть ориентировка в статье, что делать, кого искоренять, что развивать – мы исполним. А высоконаучное, где конкретики нет, это как бы и не столь важно. Помню, конечно, читал – так и так ясно, что в любом народе, и даже коллективе, есть «пассионарии», кто за идею себя не жалеют, есть середнячки, кто тоже честно может и трудиться и воевать, и есть просто голодрань, мозги пропившая, кто только на «подай-принеси» и годен.
Эх, Алексей Федорович, ведь теория для того и нужна, чтобы в жизни самому ориентироваться, где хорошо, где плохо, без подсказок. Правда, если своего ума мало, то додуматься можно до такого, как Линник – или ему кто-то подсказал? Странник для меня пока что фигура абстрактная, никакого его прямого влияния на события не замечено. А вот что с линниковской сетью делать, это пока вопрос. Как посчитали, там порядка тысяч человек замечено, наших советских людей, юношей и девушек, и не только студентов, но еще в большей мере рабочих, кто в «отряды самообороны» входил. И всех их арестовывать – тем более что в массе они вовсе не враги (что вчера после диспута подтвердилось – отвернулся народ от учителя своего). Так что следствие пока ведется – нет, прощать виновных в конкретных делах мы не намерены, все получат свое по закону – но тотальных арестов нет. Обвинение в антисоветском заговоре – это на всю жизнь клеймо, зачем судьбу ломать возможно невиноватым? И расточительно будет разбрасываться ценным человеческим ресурсом – такие пламенные, кто готов за идею на амбразуру, очень нам пригодятся, если их обуздать. Хоть на мировой арене (не одним же США со своим «Корпусом мира» нести американские ценности отсталым народам), хоть в СССР на великих стройках, которых уже сейчас много, а ведь мы еще до освоения богатств Сибири по-настоящему не добрались.
Но все ж товарища Федорова жалко. Так что в рапорте все оформим – что абсолютно правильно (и своевременно) он сигнализировал в Москву, ну а в дальнейшем работал в тесном контакте с нашей группой, то есть и его самая прямая заслуга в предотвращении мятежа есть. И не будет у Алексея Федоровича неприятностей, что змеиное гнездо у себя под боком проглядел – в самом худшем случае переведут его на пару лет в Киев (а это, напомню, уже Украинская АССР, а не союзная республика), с небольшим понижением. Он же нам во всем навстречу шел, организовывал, помогал? Кстати, и сейчас мне его маленькое содействие нужно – о нет, не Львовский гарнизон поднять по тревоге, а всего лишь предоставить мне помещение для беседы с одним человеком, арестовывать его пока не за что, к нему ехать слишком много чести, не в номер же к себе мне его приглашать? Здесь, в здании ЦК, чудесненько! Ну а пока человека доставят, я пообедать успею – надеюсь, меня в вашей столовой обслужат?
К назначенному часу – сидим, ждем. Я, Лючия (которая сочла свое присутствие обязательным), Юра Смоленцев (сказав, когда еще случай представится на будущую звезду фантастики взглянуть) и Аркадий Стругацкий (его пригласили для истории – пусть смотрит, запоминает, авось и вставит в какую из своих будущих книг. К тому же тема беседы прямо «свободы творчества писателя» касается, так что ему послушать будет полезно).
Ну, вот доставили. Ай-ай, что же вы так постарались? Два хмурых и молчаливых «фельдъегеря» в форме ГБ, и, наверное, с работы человека изъяли, ведь вторник сегодня, рабочий день – что объект подумал, и его коллеги, представить легко!
– Спасибо, товарищи, свободны, – а вы, проходите, садитесь, чаю налейте, если желаете. И позвольте представиться…
– Я знаю, кто вы, – отвечает даже с вызовом, – я был вчера в зале.
Невысокого роста и, несмотря на всего лишь тридцать два года, лысоват уже и в круглых очках. В настоящий момент трудится ординатором (даже не врачом, поскольку диплома нет) в горбольнице номер два славного города Львова. А не стал дипломированным медработником, поскольку сам отказался экзамены сдавать, чтоб в армию не взяли военврачом – о чем сам после писал. Как и о том, что всегда больше имел страсть к технике, чем к медицине, – но в Политехнический институт, куда он пытался перед войной еще поступить, его не взяли, и пошел он по стопам отца-врача. В войну работал автомехаником, одновременно числясь в Сопротивлении (Армия Крайова), точных сведений о его участии, равно как и о вине перед советской властью, найти не удалось – известно лишь, что он мастерски делал удостоверения даже несуществующих учреждений (после войны уже себе в коллекцию и знакомым дарил, и на рынке продавал как забавные сувениры), наверное, и в войну тоже… Ну, будем считать, что мы представлены друг другу.
– Тогда вы, наверное, догадываетесь, о чем будем говорить, гражданин  Станислав Лем, в иной истории названный «величайшим писателем фантастов из ныне живущих», а здесь пока написавший несколько рассказов, «чтобы поправить материальное положение», и целый роман, ставший знаменем для антисоветской организации «Молодая ленинская гвардия»?
Плечами пожимает. Что-то слишком уверенно держится.
– Вы понимаете, гражданин Лем, что ваши действия при желании вполне можно подвести под подстрекательство к антигосударственному мятежу?
– Я никогда не состоял в названной вами организации. И мой роман был написан задолго до вчерашних событий. Что доказывает, ни о каком «подстрекательстве» речи не идет, это докажет любой адвокат в любом непредвзятом суде.
Вспоминаю, что у нас есть в досье на этого человека, по информации от потомков. В иной истории он сумел после войны выехать в Польшу, «показавшуюся ему более свободной, чем СССР», там поначалу трудился на той же ниве медицины и в то же время начал писать. Ну а здесь он мог бы меня поблагодарить, если бы знал, что именно после моего доклада Пономаренко было решено всячески поддерживать, в том числе и в областных городах, молодежные литературные журналы (вроде «Искателя» той истории), где публиковаться могли вовсе не члены Союза. Там  в дальнейшем писал на вселенские темы – но читая «Солярис», «Эдем», «Непобедимый», вообще понять нельзя, что на Земле, коммунизм или капитализм, в «Возвращении со звезд» вполне по-коммунистически бесплатное жилье в пределах нормы и вещи первой необходимости, а все что сверх – за деньги. Единственный роман о светлом коммунистическом будущем, «Магелланово облако» (на мой взгляд, лучшее из того, что он написал – хотя это всего лишь мое мнение) он категорически запретил переиздавать, называл конъюнктурой и будто стыдился. Зато (особенно под конец жизни) не единожды показывал себя и антисоветчиком, и диссидентом, и русофобом. Хотя было у него и против «потребительского общества», и против «американской мечты». Но это все будет после – а вот сейчас на какой он стадии? Можно ли спасти для СССР столь ценный человеческий ресурс – или же, с сожалением, придется его погасить?
– Итак, гражданин Лем, признаете ли вы свою ответственность за написание книги, которая подвигла известных вам лиц на антисоветские деяния, сформировала их антигосударственные убеждения?
– Что значит ответственность, товарищ… Ольховская? Разве я нарушил какой-то закон, совершил что-то наказуемое? Ну, а запрещать художнику творить – это каким-то средневековьем отдает!
– Какому художнику?! – вмешался Юрка. – Вы понимаете, что вчера могло бы произойти? Если бы дошло до мятежа и войска стали бы стрелять – весь парк был бы трупами завален! Потому что кому-то пришло в голову, что мир надо переделать вот так – и себя не пожалеем. Вас бы совесть не мучила, великий вы наш писатель?
– А как я могу отвечать за поступки других? Отчего тогда не запретить детективы – решив, что прочтя про чьи-то преступления, все бросятся убивать и грабить? Хотя в этой стране, я вижу, детективы и находятся под запретом.
– Скажите, вы русскую классику читаете? – перехожу с официального на более душевный тон. – Из всех светочей мне ближе Гоголь Николай Васильевич, сказавший: «Кто заключил в себе талант, тот чище всех должен быть душою». Поставив тем самым вопрос ответственности творца за то влияние, какое окажет его творение на общественную нравственность – к сожалению, он был последним из классиков, кто думал так. После стало нормой: «Я так вижу – и хочу вылить на вас». Хотя даже господин Нобель писал в завещании, касаемо премии своего имени в области литературы: «За лучшее идеалистическое  произведение» – то есть то, прочтя которое люди становятся лучше, чище, добрее. А к чему зовет ваша «Красная мечта» – человек ничто, великая идея все? Потому и спрашиваю – неужели вы своей моральной ответственности не видите?
– Простите, но разве мой роман не о коммунизме? А что до неизбежных жертв – то разве не писал Маркс про какой-то французский мятеж прошлого века: «Возможно, Париж был бы разрушен, и пролилась бы кровь, – но это бы закалило пролетариат, подготовив к новому восстанию. И лучше смерть в бою за свободу, чем продолжить жить в порабощении». Не ручаюсь за точность цитаты, но смысл такой.
Мысленно благодарю товарища Елизарова (замполита с «Воронежа»), кто у нас в Академии преподает искусство полемики, как оппонента в споре в угол загнать. Отпиваю воду из стакана и отвечаю:
– Здесь есть существенная разница. Капитализм, особенно в то время, когда к станкам становились дети, рабочий день длился шестнадцать часов, за грошовую плату, а об отпусках и больничных и не слышали, – был реальностью. Но кто и когда видел мифический коммунизм, что у вас изображен? Развитие существующих тенденций – ну так, знаете, любую самую здравую мысль можно довести до абсурда. Что вы и сделали, поздравляю! Вот только что делать с теми, кто здесь, в реальности, поверил в ваш вымышленный мир?
– Я не понимаю, товарищ Ольховская, что вы от меня хотите? Чтоб я покаялся? Признал свою неправоту? Ведь роман уже опубликован, его прочли, запомнили – это и есть «рукописи не горят»!
– Что я хочу? – переспрашиваю. – Не стану обещать рай на земле. Но в меру своих скромных сил стараюсь сделать все, чтобы то, что здесь, как можно меньше походило на ад. Вашу родню в Польше убили немецкие фашисты, а не русские коммунисты, – я воевала с гитлеровцами, имею награды. Ну, а здесь в мирное время девушку убили, вашей книгой вдохновясь. Неужели вы не признаете, что любой писатель должен быть морально ответственен за то, что он творит?
– В текущих условиях этой страны, моральная ответственность легко переходит в уголовную. Ведь вы, пани Ольховская, сейчас скажете, что ваша работа – это чтобы в этой стране  все было спокойно, – а оттого все, что нарушает сложившийся порядок, подлежит искоренению. Ради высшей цели. А потому – распни любого, кто возмущает покой!
Мысленно аплодирую – а ведь я и в самом деле могла такое сказать. Что ж, повернем иначе!
– Ошибаетесь, пан Станислав. Хотя бы потому, что спокойствие не всегда благо. Когда над обществом встает угроза, когда брошен вызов – то надо идти вперед, иногда даже не считая потерь, потому что иначе смерть всем. И в этих условиях надо вовсе не к спокойствию призывать. Да, мы, коммунисты, строя новую жизнь в одной стране, во вражеском окружении, вынуждены были поступать жестоко, – но это преходяще. А вы этого не поняли.
– Аня, можно я скажу? – встревает Лючия. – Знаете, вот я не писатель и не философ. Но я думаю – хорошая книга должна людям показывать или мир, в котором хочется жить, чтобы побуждать его построить, или наоборот – мир, которого быть не должно и с чем надо бороться, не допустить. А в вашем мире разве жить хочется? Мне нет, и я не хочу, чтобы мои дети жили в чем-то подобном! Но тогда ваш роман направлен против той идеи, что в нем показана – против коммунизма. То есть это антикоммунистическая книга!
– Именно так! – поддерживаю я. – Если, по-вашему, люди коммунистического будущего – это винтики, то зачем им духовное развитие, винтику положено лишь свою функцию исполнять, не думая и не колеблясь. Вы знаете, что даже в блокадном Ленинграде работали театры и библиотеки? И неужели не видите, что даже здесь рабочей молодежи на заводах предлагается культурно-образовательная программа, занятия в спортивных секциях, в художественных кружках, у кого будет на то желание – зачем  это рабам, а еще больше – рабовладельцам? Истинная цель коммунизма – это развитие всех способностей каждого отдельного человека, и творчества прежде всего. А вовсе не превращение людей в винтики – кстати, ради чего? Ради простого функционирования экономики, коль в вашем мире будущего – денег и прибыли нет? Чтобы все крутилось, продукция шла с конвейера – и люди превращались в придатки машин? И где тут коммунизм – это какой-то древний Китай выходит, или Ассирия, или доколумбова Америка. Кстати, разве вам неизвестно, что сам Карл Маркс «казарменный коммунизм» категорически осуждал – прочтите хоть его полемику с Нечаевым! И на Троцкого прошу не ссылаться – поскольку сам Ленин в «Письме к съезду» назвал его не большевиком. То есть признал его весьма полезным и квалифицированным управленцем, ценным на своем месте чисто технического руководителя, но абсолютно не компетентным в идеологии.
– Допустим, я соглашусь, – говорит Лем, – но что это изменит? Ведь книга уже издана! Ее нельзя из памяти стереть!
– Стереть нельзя, – соглашаюсь я, – а дополнить можно. Вот, например, я рисую на бумаге ручки, ножки, огуречик, человечек. А теперь пририсовываю к нему хвост, уши и усы – и вот уже это кот, стоящий на задних лапах. Неужели вы никогда не играли в школьную игру «задумай слово»? Вот я задумываю, например, «стол», вам не говорю, лишь пишу букву «О». Вы не знаете моего слова, задумываете свое, ну пусть «лошадь», и приписываете или слева «Л» – нет, лучше справа «Ш». Я тогда нахожу слово «кошка» и приписываю слева «К». Итого на бумаге «КОШ». Ну что тут можно придумать, «окошко», «лукошко», «кошмар». И так далее – пока кто-то, я или вы, впрочем, тут любому числу людей можно играть, не затруднится придумать. Поверьте, по мере роста написанного это все труднее. Я, например, в последний раз проиграла, когда на бумаге было «эксцентрич», я слово «эксцентричность» задумала, ну а мой оппонент добавил слева «Х» – и «сверхэксцентричность» мне в голову не пришло.
Не надо только пану Станиславу знать, что эта игра у нас была в Академии. С условием, на ответ три секунды, иначе проиграл. Быстроту мышления тренирует!
– Я только не понимаю, какое отношение эта игра имеет к моему роману?
– Самое прямое! – отвечаю я. – Вы напишете продолжение. Даже не том второй, а часть вторую. Про то, как люди вашего мира наконец поняли, что управляет ими никакой не человеческий Совет, а электронный мозг машины. Интересно представить, каким мог бы быть такой нечеловеческий разум, и как бы он взаимодействовал с людьми. Наверное, и выйдет что-то похожее на мир вашего романа – ведь машина не умеет формулировать конечную цель, она функционирует ради самой себя, чтоб колесики крутились, даже вопроса не ставя, зачем. И не останавливается, если ей не указаны границы – будет доводить все до абсурда. Проблема, между прочим, актуальна не только для СССР – вам известно, что сейчас создаются электронно-вычислительные машины, а некий Винер даже теорию выдвинул, «кибернетику», что в дальнейшем эти машины будут за людей и считать, и решать, – ну а что людям останется, это лично мне непонятно. И кстати, эта кибернетика как философия уже осуждена в СССР и объявлена лженаукой. Так что с продолжением ваш роман станет наконец политически правильным и очень даже рекомендуемым к прочтению советскими людьми.
– Признаю, что математика никогда не была моей сильной стороной, – говорит Лем, – но мне любопытно было бы такое представить… Нет, в моем романе ничего не сказано про власть мыслящих машин. Хотя да, сюжет можно повернуть и так – машина решает, а Совет не более чем озвучивает.
– Вот и напишите об этом! – я подсекаю клюнувшую рыбку. – И борьба прозревших, и победа в конце, и философский вопрос «что делать», как учиться жить своим умом, без руководящих указаний. А я обещаю, что это полное издание (из обеих частей) выйдет в Москве, большим тиражом, – и вы станете знаменитым. Если сумеете написать так же ярко, талантливо, как первую часть.
– Пряник заманчивый.
– Еще не весь. Ну что вам делать тут во Львове, на совершенно неподобающей вам зарплате? Могу предложить переезд в Москву, трудоустройство по специальности, улучшение жилищных условий и предельно дружественное отношение к вашему литературному труду. Конечно, если вы примете наше предложение.
– А кнут?
– Ну как же без него? За идеи не судят – верно. Вас никто не тронет. Но печататься в СССР вы больше не будете никогда – ни одно издательство, ни один журнал написанное вами не примет. Уехать за границу вам также не позволят – лишь работать до конца жизни средним медперсоналом в славном городе Львове. Лично мне это будет жаль – поверьте, что я искренне желала бы прочесть, что еще выйдет из-под вашего пера, – но интересы СССР для меня превыше всего. Вам выбирать, – а я обещаю честно исполнить, что сказала.
– Вам не говорил никто, что вы – Мефистофель в юбке?
– Мужу скажу, он посмеется, – улыбаюсь я, – а что до того персонажа, так вы не находите, что именно он двигатель сюжета, без которого Фауст остался бы сидеть и мечтать? И не добился бы ничего. Ну, а «остановись мгновение» – так это будет потом.
– У вас есть муж, пани Ольховская? Искренне ему сочувствую. Что ж, пожалуй, я соглашусь.
– Тогда спасибо за беседу, товарищ  Лем. С вами свяжутся, ждите. Пока же не смею вас больше задерживать. Вам транспорт вызвать, чтобы доставить вас туда, откуда пригласили?
– Спасибо, откажусь. Лучше пройдусь пешком. Тут недалеко, и погода хорошая.
Ушел. Подумать решил по пути – мне вот тоже на прогулке размышляется лучше. Так и не узнал, что если бы он отказался, то нашелся бы кто-то другой из сознательных писателей, кто бы такую метаморфозу с его романом проделал. И вышло бы «полное издание» с двумя фамилиями авторов… или с одной, как получилось бы. Если бы Лем стал возмущаться – что ж, искренне жаль! Нет, зачем убивать человека или сажать по вымышленному обвинению, вы что? Сначала побеседовали бы с ним еще раз, пытаясь вразумить. А затем в психиатрическую клинику – опыт уже есть, с «вакциной сверхспособностей» для отдельных представителей гуманитарной интеллигенции. Нет, аминазином бы его не кололи, достаточно просто подержать и выпустить, и будет репутация у человека «в дурке лечился», кто ему поверит?
Жестоко? Так перефразирую ефремовскую Фай Родис: что следует выбрать, когда на одной чаше весов благо для страны, для народа, а на другой – некоторые неудобства для человека, который напишет в том девяносто пятом , после бойни в Буденновске, «я всей душой на стороне чеченцев, хотя, конечно, понимаю горе семей, которые оплакивали своих близких, оказавшихся в числе заложников – но они имели право прибегать к средствам, которые не предусмотрены международными конвенциями»?
Но кажется, обошлось – еще одного незаурядного человека для СССР сохранили!

Валентин Кунцевич  
Убивать хочу! Но уже не поможет.
Это был последний день наш в городе Львове. Дела завершили, врага победили, все упаковали уже и готовимся отправлять. Часть киногруппы с имуществом (те, кто не посвящен) вообще поездом едут.
Аня, Лючия, Юрка и Стругацкий ушли еще одного кадра перевоспитывать. Дед и Кот на этаже бдят, где наши номера. А свободные от вахты, с девчатами-«лючиями», кто где. Ну, и Мария тоже захотела не в гостинице сидеть безвылазно, а как мы в Севастополе прогулялись по Приморскому бульвару, перед самым отлетом в Москву. Погода прекрасная, обстановка спокойная – однако повышенная готовность гарнизону и прочим правоохранительным органам сохраняется, пока мы не отбудем. С оперативной ситуацией я успел ознакомиться – тут не только серьезной боевой организации ОУН нет, уголовные под зачистки тоже попали. Ночью по окраинам всякое бывает – но днем и в центре безопаснее, чем в Москве. Особенно сейчас, когда патрулей, военных и милиции, на каждом шагу полно.
Так что идем с Марией под ручку, никуда не спеша. От гостиницы по улице Свердлова свернули на Ивана Франко. Маша по сторонам оглядывалась, затем меня спросила:
– Валь, а все говорят, что Львов старинный город, старше Ленинграда и Москвы…
– Питер, да, моложе, – отвечаю я, – а насчет Москвы неправда. Считается, что Львов князь Даниил Галицкий основал, то есть век тринадцатый, время татарского нашествия. А Москва была уже в 1147 году, по самой ранней из летописей, дошедших до нас, – а сколько до того стояла, ученые спорят. Так Новгород еще старше – «новый город». Кто же был «старым» по отношению к нему – историки считают, что Ладога, но это одна из версий.
– Валь, ты умный такой! Но я спросить хотела, а отчего здесь старины не видно? Даже здесь, в «старой» части, центре – дома, как в Москве, дореволюционные. А я думала, будет древность, узкие улочки, каменные стены. Ну как в кино пытались показать!
– А как было там жить, не показали, – усмехаюсь я, – например, по улицам даже в сухую погоду тебе в туфельках ходить было бы ну очень неудобно. Чтоб не вляпаться в дерьмо, и конское, и человечье – поскольку канализация отсутствовала как класс, все из окон на мостовые выливали. Кстати, у нас в России такого не было – не скажешь, почему?
Маша пытается вспомнить. После долгого молчания произносит:
– Наверное, был какой-то царский указ? За нарушение – кара. А тут индивидуализм, каждый имеет право…
– География! – смеюсь я. – Европейские города за стенами зажаты, отсюда и узкие улочки и несколько этажей, уже в те времена. А у нас таким обычно был лишь кремль в центре, где «госконторы», ну а вокруг – подворья, участок, где дом, сараи с конюшнями и огороды. А огородам удобрение требовалось, ну не было тогда другого, кроме как навоз, и то, что из нужников при очистке. Не прямо, конечно, – сначала в кучу, пока не перегниет. Но на улицах было чище и просторнее. Осенью грязь, но хоть не воняло. А в Европе – ну какие в городе огороды? Слышал я, что широкополые шляпы, как у королевских мушкетеров Дюма, придумали, чтоб на улице содержимое чьего-то ночного горшка за шиворот не получить. У Лючии спроси, она у нас спец по моде. А вот как благородные дамы передвигались, чтоб подолы не замарать, это вопрос – наверное, исключительно в каретах. Или совсем из дома не выходили без нужды.
– Валя, ну что ты за человек! Смотри, какая красота вокруг, о возвышенном хочется думать. А не о канализации.
Мы на улицу Дзержинского свернули, сейчас по парку идем. Зелень, птички щебечут – ну а я привычным глазом оцениваю, где бы я тут засаду устроил, сектора обстрела и пути отхода.
– Маша, ну ты прости. Нечасто такое выпадает, чтоб расслабиться. И не думать о том, что тебя кто-то хочет убить – ну а ты должен успеть первым.
Патруль навстречу, документы не спросил, старший только козырнул. Я в форме, погоны полковничьи пехотные – штатского не ношу, в костюме здесь чувствую себя ряженым, а вот «полувоенное» предпочитаю. Но когда обстановка такая, лучше обозначиться как свой, для тех же патрулей. Хотя странно, в первые дни здесь у меня документы проверяли куда чаще. А ведь я ксиву киногруппы показывал, корочки ГБ, не говоря уже об «инквизиторских», лишь там, где надо,  светил! А эти – армейцы, комендачи. Хотя знаю, есть такая практика (у нас в Молотовске-Северодвинске была), когда патрульным фото показывали «лиц, подлежащих особой охране», и там у нас, «воронежцев», могли неделями документы не проверять, а так же козыряли, мимо проходя. Могу и тут такое предположить – зная, какую накачку из-за нас местные товарищи получили.
Вот и подтверждение. Следующий патруль – и старший, козырнув, к нам подошел и тихо спросил. У Маши, не у меня:
– Не будет ли каких распоряжений, товарищ Ольховская?
Мария лишь головой покачала и сказала «нет». Патрульный отошел, мы продолжили путь. Через парк, затем по улице Коперника, до проспекта Ленина.
– Я действительно так на нее похожа, Валя?
Могла бы и не спрашивать. Поскольку не дура – догадалась еще в Москве. И чисто по-женски нашла решение – тебе нравятся такие, как она, ну значит, я буду стараться быть на нее похожей! А «смоленцевок» наших обучают, среди прочего, и начаткам актерского мастерства, как, например, пластике, тут еще и школа физподготовки заметна, у тебя, Ани, Лючии одна и та же. А в этих плащах (даже цвет тот же, что у Ани, темно-вишневый) и широких шляпках с вуалью (вошел в обиход у женщин здесь этот дореволюционный атрибут) вас вообще можно спутать. Тем более что Аня и Лючия – это сейчас эталон для советских женщин (одну товарищ Сталин прилюдно за внешний вид похвалил, после чего жены ответственных товарищей и женский персонал учреждений стали подражать, другая на обложках журналов блистает и в домах моды Москвы и Питера высший авторитет), так что быть на них похожими вовсе не зазорно. Да и согласен я с Юрой Смоленцевым (и слышал, что Адмирал того же мнения) в резко отрицательном отношении к женскому стилю «унисекс» – девушкам платья идут гораздо больше, чем джинсы.
Мне казалось сейчас – как будто назад в свое время вернулся, по старым кварталам Питера идем (не Москвы – там посносили все, «Москву-сити» строя). Ну и что с того, что автомобили на улицах в стиле ретро (а иногда даже телеги с лошадьми встречаются) и прохожие одеты старомодно (но и в наше время иногда такое носили). Как у нас ларьки были на каждом углу, здесь – всякие точильщики, чистильщики обуви, торговцы с лотка. Телефонные будки стоят – каких в двухтысячном не было давно. Мы с Машей мороженое съели, не в бумажной обертке, а вафельным кругляшом, вкусное очень. В кафе зашли, пили сок (яблочный, а выбор был, наверное, десяток – из стеклянных конусов на прилавке). Снова по улице идем, на Коперника свернули, Маша под руку меня взяла, смотрит на меня счастливым взглядом. И мне тоже было хорошо.
Идем мимо Научной библиотеки – красивое здание, с куполом и полукруглыми арками перед входом. Ну вот тебе, Маша, и старина – бывший монастырь кармелиток с костелом, семнадцатый век, библиотекой в 1817 году стал, уже в пушкинские времена. Из-за нее поляки на нас в обиде – так как она со своего основания и до тридцать девятого года принадлежала Оссолинеуму, «обществу польских исследований» в области истории и культуры. Немцы успели часть фондов разграбить и вывезти в свое Бреслау, наши после вернули. Так поляки требовали, чтоб мы все эти ценности, включая уникальную коллекцию гравюр Дюрера, передали им, как «исторически принадлежащую». На что товарищ Сталин ответил: «Может, вам тогда и Львов вернуть?» И правильно – если Львов наши освобождали, ну а что с бою взято, то наше свято!
Маша улыбается, вижу даже сквозь вуаль. Интересно, кто у нас родится через семь с половиной месяцев, сын или дочка? Чувствую себя по-настоящему счастливым человеком, в этот конкретный момент. Ну а все прочие трудности и угрозы пусть лесом идут!
И тут в спину как толкнуло. Знакомо охотникам и таким, как я. Чужой взгляд, и очень недобрый. В поле я бы немедленно бросался наземь, к ближайшему укрытию, изготовившись к бою. Здесь же ну слишком мирная была обстановка, и патруль вижу, на углу Стефаника, полусотни шагов нет. А враги здесь могли, после позавчерашнего, лишь шипеть бессильно, показывая кукиш в кармане. И от такого падать – вот был бы вид, да еще при Марии! Так что в первые полсекунды я, лишь чуть повернув голову, скашиваю взгляд за спину.
Девчонка, как та соплюшка на пароходе. В руках портфельчик, открытый. Потому что она только что достала из него пистолет!
Толкаю Марию в сторону, влево от линии прицела. А сам ухожу вправо, перекатом, и «ножницы», тут дистанция – трех шагов не будет, это быстрее выйдет, чем «стечкин» из кобуры достать, вот черт, что я в парадном мундире, в «аэрофлотовской» куртке у меня браунинг подвешивается в рукаве. Уже в движении слышу выстрел, успешно провожу прием, соплюшка летит наземь – не обучена рукопашке, тогда пыталась бы даже в падении еще раз стрельнуть, а она руки раскинула, чтобы равновесие удержать, и рухнула плашмя. Выдираю у нее из пальцев пистолет, «Маузер ХСц», такие в войну у немцев были. Сучка визжит, когда я ей руку за спину кручу – ничего, сломаю нечаянно, плевать! Быстро провожу левой ей вдоль тела, другого оружия нет – одновременно оглядываюсь, нет ли кого-то страхующего. Черт, черт!!!
Мария лежит, раскинув руки. Не шевелится, не стонет. Шляпка свалилась, волосы рассыпались по асфальту, глаза смотрят в небо. И лужа крови, стекающая с вишневого плаща. Машенька, что с тобой?! Куда тебя ранило?!
Нас хорошо обучали – и не одним азам первой помощи, но и более сложному. Первым делом остановить кровотечение. Но пуля разорвала Маше сонную артерию, а это критичная кровопотеря буквально за пару секунд. Сучка чертовски хорошо стреляла – или не умела стрелять совсем. Даже я бы целил не в голову, но маузер не люгер, сильно задирает ствол, если нет хорошей практики. Черт, черт, мать – да и я хорош! Решил, что я главная цель, ну кто такая Маша? Не подумав, что не только я мог принять ее за Аню.
Подбежавшему патрулю показываю свои «корочки», самые крутые, «инквизиции». Сучка все еще лежит – с силой бью ее сапогом в живот. Хрипишь, согнулась – на, еще получи! Но не надейся, что до смерти – ты еще пожалеешь, что на свет родилась, уж это я тебе обещаю! Чьих будешь – Линников птенчик, или от бандер? Ане приговор еще с Киева висит. И кто бы тебя ни послал, я до него доберусь, это я тоже обещаю! Ну вякни что-нибудь – хоть хероям сала! Старлей из патруля пытается вмешаться – девчонка же, нельзя!
– Ну а она, – киваю на тело Маши, – помощница Ольховской. И моя жена, месяца не прошло. Вместе мы были три года, и только сейчас решились. Когда она сказала, что у нас сын будет. Еще вопросы есть?
Подтянулись еще – милиция, комендачи. Сучку упаковали и отправили в отдел ГБ, «дело явно политическое, с учетом личности убитой», опросили свидетелей. И забрали тело Марии.
Похоронили ее там же, во Львове. Рядом с нашими, погибшими при его освобождении. Был обелиск со звездой и салют над могилой – и не солдаты местного гарнизона, честь эту мы не уступили, «песцы» из бывшей киногруппы задержались со мной в Львове еще на несколько дней. И ни одна сволочь в мире не посмеет запретить мне приезжать сюда хотя бы раз в году, – а если и в этой реальности Украина будет самостийной и сядет тут мразь вроде Андрея Садового, тем хуже для мрази!
Кадры фильма остались, вышедшего на экраны уже в следующем году. Где Мария играет небольшую роль, служанки пани Анны. Смотрю и вспоминаю тот день, Львов, 1 сентября 1953 года альтернативной реальности. Когда я счастлив был – и все потерял. Снова попасть бы, в параллельную параллельной, где можно все открутить назад.
А пока не выходит такое – хочется убивать.

Из протокола допроса 
Я, Куколь Нина Ивановна, 1935 года рождения, Отец, Куколь Иван Никифорович, ректор Львовского университета. Мать, Куколь Глафира Борисовна, домохозяйка. Проживаю по адресу: улица Первого мая, дом… Студентка второго курса университета, филологический факультет.
В антисоветской террористической организации «Молодая ленинская гвардия» состою с осени 1951 года. Куда меня ввел Марат Лазаренко, 1933 года рождения, с которым я познакомилась на танцах и считала своим женихом. Остальных известных мне членов организации назвать отказываюсь. Гражданин Линник С. С. был мне известен с сентября 1952 года, с начала моей учебы на первом курсе. О его роли как руководителя организации я узнала от вышеназванного Лазаренко в ноябре 1952-го, перед праздником революции. Линник С. С. неоднократно принуждал меня вступать с ним в половую связь, мотивируя это приобщением к коммунистическому будущему, когда не будет семей и все люди станут как родня. Марат о том знал и не возражал.
Убить Анну Ольховскую я решила сама, без чьего-либо приказа. Пистолет (наградной) взяла у отца. Намеревалась встретить ее у гостиницы «Россия», куда и направлялась, по дороге решив сдать в библиотеку книги. Выходя из которой увидела Ольховскую вместе с хорошо известным мне товарищем с киностудии, всегда ее сопровождавшим. Решила, что более удобного случая не представится.
О содеянном не сожалею. Готова понести наказание в соответствии с советским законом.
С моих слов записано верно. Куколь Нина. 1 сентября 1953 г.

– Ну что, написала? Давай сюда. Так, а вот интересно, что это ты одного своего женишка указываешь, подписывая его на статью, а про прочих молчишь?
– А он дрянью оказался. Когда мы познакомились, он казался мне – герой, комсомолец-доброволец, такие правильные слова говорил! Я за ним готова была на край света, на любую стройку в Сибири ехать. Или на казнь идти, как Зоя Космодемьянская. А он, как оказалось, со мной лишь ради того, что мой папа ректор, и квартира, машина, будущая карьера! Услышав же, что папу снимут – сразу в кусты! К Ленке Носенко с истфака, «она красивее тебя». Дрянь!
– Кто – он или Ленка?
– Оба! Она тоже хороша! В кусты, как все – пересидим, обождем!
– То есть она тоже была членом вашей организации?
– Ой!
– Ладно, к тому, кто туда еще входил, мы вернемся. Ты вот скажи, почему ты решила убить Ольховскую? Ведь понимала, что уйти тебе не удастся – а значит, придется свою жизнь на ее разменять. Личных мотивов у тебя не было – вы раньше нигде не пересекались. Тебе гражданин Линник дал приказ?
– Нет! Сергей Степанович ни при чем. Он, напротив, всегда одергивал, если кто и предлагал. Говорил, что большевики, в отличие от всяких эсеров, против террора как главного средства борьбы. Предателей казнить можно. А мы должны были примером и пропагандой способствовать возвращению СССР на истинный ленинский курс. Что нас пока мало, но станет больше. И кто-то сумеет и на самый верх во власть. Что дело это страшно долгое, и победы мы можем и не увидеть, но потомки наши продолжат.
– Потомки? Так вы же против семей.
– Идейные потомки, а не наши дети. Те, кого мы распропагандируем, увлечем.
– Что не мешало вам готовить антисоветское выступление в университете уже сейчас.
– Не антисоветское! А как у Ленина, «партия должна не брезговать и текущими делами по защите интересов трудящихся, чтобы массы видели, кто их защитник». Мирная демонстрация, забастовка, листовки. Но никаких погромов и убийств. Сергей Степанович так говорил. Что силой мы ничего не добьемся, нас раздавят. А так, даже проиграв, мы заработаем авторитет.
– Раз выступление против советской власти, значит, антисоветское. Какими средствами, неважно. Так все же, кто тебе приказал убить Ольховскую?
– Никто. Я сама. Сделала это для себя.
– Под дуру косишь? Какой тебе интерес? Жить надоело – так давай в петлю! Или под поезд, как Анна Каренина. Посторонних невиноватых зачем тянуть?
– А она не невиноватая. Про нее мой папа и другие говорили, что есть такая Ольховская, как чрезвычайный и полномочный комиссар в Гражданскую. Ездит, выслеживает – и кого заметит в неправильных мыслях, а тем более делах, тому приговор! Чтоб дело Сталина жило и побеждало. После разговора с ней еще вчера утром папе «скорую» вызывали, сердце прихватило. А после диспута уже все открыто говорят, что папе ректором не быть, это дело решенное. Жизнь ему сломала, тварь! Поделом ей!
– Так, наверное, твой папа по миру бы не пошел? Профессорствовал бы где-нибудь чином ниже. В зарплате потерял бы, но не настолько же, чтоб тебе под высшую?
– В зарплате?! А вы будто не знаете! Нет, говорили уже, едва ему не в глаза, что за ним придут, этой ночью или следующей. И конфискуют все, ну а меня на сто первый километр, коровам хвосты крутить! Или же в лучшем случае мне учительствовать в сельской школе, с окладом в пять сотен – самой огород копать, чтоб прокормиться.
– Так, может, и не было бы ничего.
– А мне плевать! Я не только из-за этого решилась. Выходит, что вся наша «Ленинская гвардия» – это впустую? Даже если Сергей Степанович был в чем-то неправ, и даже если он совсем был неправ – мы-то есть! Вот и захотелось что-то изменить – не будет теперь страшной Ольховской, и то дело! И никто не будет дрожать, как мой папа, что она к ним приедет. Значит, жизнь стала лучше хоть чуть.
– Значит, сама решила и приговорила? Ну и тебе тоже будет приговор.
– Я по совести. Еще раньше, когда мне Лючия Смоленцева про письмо этой Полищук сказала, так я Марату передала и настаивала, чтобы ее не трогали! Пусть письмо выкрадут, отнимут – но чтобы она сама не пострадала. Потому что она актриса, модель и просто красавица – а не комиссар. Ну жалко стало мне ее!
– Ух, жалостливая какая! Аж слезу вышибает.
– Я правду говорю! И книги библиотечные в тот день решила сдать, чтоб не пропали, другим полезны будут. С папой простилась – он даже не понял, отчего я так ласково с ним. Зная, что домой уже не вернусь.
– Это верно. Разве что лет через двадцать пять – и то если тебе чертовски повезет на снисхождение суда. Но обычно за попытку убийства такой персоны – высшая мера, без вариантов.
– Попытку? Я ее убила! Видела сама! Папа рассказывал, слухи ходили, что эта с нежитью знается, с оборотнями, и сама, возможно, – но ведь оборотней не бывает?!

Анна Лазарева.  
Вечер 1 сентября  
Мы с Лючией вошли в допросную. Вали Кунцевича с нами не было – он бы эту соплю просто прибил бы, а это слишком просто. Следователь вскочил, готовый уступить место за столом, но я сказала, не надо. Его присутствие никак нам не помешает. А кроме того, у меня отчего-то лучше получается чувствовать оппонента, когда я стою или хожу, но не сижу. А эта на меня как на привидение смотрит. Могла бы быть хорошим материалом двенадцать лет назад, как я сама тогда, к немцам в тыл – а сколько таких не вернулись? Но теперь – возврата нет. Своей крови не прощаем.
– Так за что же ты меня хотела убить? Просто потому, что кто-то сказал, какая я нехорошая. Достойных птенчиков воспитал Сергей Степанович. И хороший же мир вы хотели построить – в котором останется лишь горсть бешеных, и они будут ласково кусать друг друга острыми зубками, про такое еще Александр Грин писал. Но вы же такие умные и желаете сами идти по своим граблям, чем читать классическую литературу, где ответы на многие мировые вопросы уже даны.
Я злая сейчас. Очень злая. На эту соплюху – даже больше, чем на Лиду Чуковскую: ведь та все же наших никого убить не успела. И оттого хочу даже не информацию с нее получить (ну что она может знать), а морально растоптать ее в полную грязь. Чтобы она сама себя не Софьей Перовской считала, а последним дерьмом. За смерть хорошей девушки Маши сполна ответишь – уже если предотвратить мы не смогли, то отомстить сумеем! Ведь Маша погибла из-за моей доброты (хотя никому я о том не скажу). Если бы мы, сразу после Линника, похватали бы всех его «птенцов», о ком нам было известно. Не разбираясь степенью вины – кто не замарался, после отпустим. Но захотелось быть добренькой, ведь это наши, советские ребята, пусть и заблуждающиеся, – но родись они на двенадцать лет старше, могли со мной вместе, сначала в Школу, затем немцам в тыл, и многие бы не вернулись. Думала, без вождя оставшись, будут тихо сидеть, ну а мы их вызывать, увещевать, и для нашего советского общества спасать (ну, кроме совсем уж безнадежных). И ведь Валя предлагал – а я «добро» не дала. Ошиблась!
А эта молчит в ответ. Сжалась, как в кокон – не слушаю, не хочу слышать. Наверное, это японцы называют «дзен»? Ничего, сейчас ты меня услышишь!
– Так когда, где и какими словами гражданин Куколь Иван Никифорович подговаривал тебя совершить покушение? Это какой же надо быть сволочью, мразью – чтобы, самому не решившись, посылать на смерть свою дочь? И не надо врать, что «решила сама». Если только что призналась, что якобы Сергей Степанович такого не велел. Тогда кто?
Молчит. Но на меня смотрит, набросится или нет? Придется тогда ей руку сломать – разговор наш еще не закончен, чтоб тебя конвойные уводили за нападение в карцер и после «отбивочной». Что решишь – кого сдавать, папу или любимого учителя? А ведь придется, даже молчанием своим!
– Папа не знал! – решилась наконец. – Мы действительно сами. Как «Молодая гвардия» в Краснодоне – это вы можете понять? Или вам все по приказу свыше?
Язык развязала? А ведь говорил мне герр Рудински, если арестованный со следователем заговорил, это уже процесс пошел. Будешь пытаться меня по-человечески в чем то убедить? Давай – а я тебе подыграю. Не показывая, что для меня ты уже не человек, а тварь!
– Понять могу. Потому что когда была такой, как ты, то сначала улыбалась немцам, а после их убивала. Оккупированный Минск, год сорок второй. Вот только даже когда мы не получали приказов и директив с большой земли, мы все равно считали себя ее частью – и поступали как нам коммунистическая совесть подсказывала, одобрили бы это в Москве или нет. А вы – в мирное время, на советской территории, вообразили себя идущими против советской власти. Это как бы на войне, с фашистами сражаясь, решили бы вдруг, что ваш командир не туда ведет, и стали бы ему в спину стрелять. Что за такое положено, по законам военного времени? Если ваш Сергей Степанович решил, что ему и товарищ Сталин не указ – он сам лучше понимает, каким должен быть коммунизм?
– Мы верили! Мы хотели как лучше!
– И фашистская сволочь, предатели Родины, тоже хотели, представь себе! – усмехаюсь я. – Как лучше, в их понимании. Знала я одну мразь (вспоминаю Веру Пирожкову), кто так же искренне верила, что «Россия без большевиков и с высокой немецкой культурой». А еще она подрабатывала в немецкой комендатуре, исполняя приговоры – по десять марок за казнь, сами фрицы этой грязной работой брезговали, когда можно было найти таких… За что и получила по закону. Ведь верить и даже говорить – не грех. Если бы ты ничего не сделала – ну, вызвали бы вас, поругали и отпустили (кроме тех, кто в убийствах виновен – но о том сейчас не скажу). Вот только тех, кто на нас руку поднимет, мы не прощаем. Ответишь по всей строгости закона. И не только ты одна!
Я хотела про Машу сказать. Что было ей двадцать один год, и была она женой нашего товарища и хорошим человеком. Но сдержалась – смысл взывать к совести мрази? Тебе папочка дорог – что ж, получи! Что ты там пищишь?
– Папу только не трогайте. Он ни в чем не виноват!
– Я не собиралась его трогать, – усмехаюсь я, – прежде не собиралась. Разговоры, что на его место господина Штеппу, это просто смешно, ну кто бы утвердил на должности ректора того, кто уличен в сотрудничестве с фашистскими оккупантами? Теперь же – извини! Ведь даже если он прямо не подговаривал тебя, иди и убей, то воспитал тебя такой, что ты решилась. Вел с тобой всякие разговоры, веру в коммунизм подрывающие, взгляды твои формировал, поощрял. Дети не отвечают за родителей – но родители ответственны за то, как вырастили своих детей. Да и по закону разговоры твоего отца вполне можно под подстрекательство подвести.
И, обернувшись к следователю, спрашиваю:
– Верно, товарищ капитан?
– Так точно, товарищ Ольховская, – отвечает он, – подстрекательство, оно ведь и не явное бывает. Но согласно закону, если говоривший имел сознательной целью… Гражданин Куколь может доказать, что не имел?
И тут эта соплюшка подобралась и отчеканила:
– Да я к Сергею Степановичу пошла как раз потому, что верила! В коммунизм, молодогвардейцев и Павку Корчагина! Когда папа и его друзья такое говорили… А когда я пыталась спорить, они мне как дважды два доказывали мою неправоту. А я все равно хотела понять, где правда! Тут Марат подвернулся – верите, мы с ним в первый вечер, когда он меня с танцев провожал, только про учение Маркса и говорили!
– И привел он тебя к Сергею Степановичу, – подхватываю я, – который, вместо того чтобы разъяснить тебе правоту классиков марксизма, объявил себя таким классиком, более правым, чем Маркс, Энгельс, Ленин и Сталин. Или ему просто хотелось выглядеть таким перед вами, восторженными дураками и дурами. Которых он к тому же топтал, как петух в курятнике, – тебе самой было не противно, если честно?
– Я верила. Что так надо. Ради идеи. Куда мне было еще?
– То есть видела и понимала, что вас ведут не туда, но не уходила? Боялась, что сочтут изменницей и убьют?
– При чем тут это! Просто не хотелось назад, в обывательское болото. С папиными разговорами – как обустроиться, с кем договориться, кому на лапу дать. Я папу люблю, он хороший, – но только говорил, как бы я замуж за его доцента, Василя Остапчука, «настоящего европейца, а не москаля». Ну повернут он стал немного на украинстве, как нас сюда из Полтавы перевели – «Львов – западная культурная столица, ворота в Европу»! А мне хотелось хоть что-то и куда-то – чем под лежачий камень, где вода не течет!
– И потому надо идти убивать, все равно кого?
– А как в тридцать седьмом было? Которых сейчас признают, что неправильно? И Сергей Степанович рассказывал, что на войне было, заранее рассчитывался процент потерь от своего ошибочного огня.
– Ежов сам был предателем, врагом народа, обманом пролезший на ответственный пост, – разговор начал меня раздражать, – и на войне мы никогда заведомо не стреляли по своим. Как вы, своих даже не за предательство, а по подозрению убивали. Горьковский ведь Якубсона тоже не сам, а по приказу Линника? Да, показания уже есть, что ты к смерти Дмитрия Тарана отношение имеешь – откуда у вас пентотал?
– Горьковский передал, еще в прошлом году. А ребята с медфака противоядие хотели разработать. Витя Крапивин на себе испытал, добровольно вызвался. И сердце не выдержало – что-то не учли, а другого образца для проверки и доработки Горьковский стянуть не сумел.
А это уже интересно! Слава Князев, передавший нам все про пентотал натрия, ничего не говорил про антидот, что заранее примешь, и ничего у тебя не узнают. А эти доморощенные гении, выходит, что-то сварить успели? Что ж, эта сучка еще какое-то время жизни себе вытянула – пока ее и этих гениев со всем старанием не допросят.
– Так выходит, на совести вашей организации еще один труп есть? Причем опять же из своих. Вы как бандеровцы – которые своих «зрадныков» убили больше, чем тех, кто на самом деле был против. Думали, что вы «Ленинская гвардия», подпольная коммунистическая организация в нашей советской стране, – а вышло, что обычная уголовная банда.
Наконец расплакалась! По крайней мере, слезы вижу. И шепчет что-то вроде «мы хотели как лучше».
– Это кто ж «мы»? Твои же товарищи от тебя отрекаются! Твой Марат уже показания дал, что ты его совратила, с пути сбила и вообще была в вашей организации после Линника вторым человеком. Вам очную ставку устроить?
Марат оказался совсем не идейным – хотя ходил в комсоргах. На первом же допросе и без всякого принуждения вывалил про бывшую пассию такое, что поверить сложно, как он близко от себя терпел такую змею подколодную, американскую шпионку и врага народа! Слизняк, что даже противно, – однако доказано уже, что именно он самым ближним и доверенным помощником гражданина Линника был и сам непосредственные приказы убивать отдавал. Так что ответит по всей строгости – и по пока не проверенным данным, еще один труп на совести банды есть, Степа Карасев, наш агент «07». Причем к этому убийству, похоже, Линник не причастен – его птенчики сами постарались. А значит, тех из них, кто замарался, нечего жалеть!
– И твой отец тоже. После того, что ты сделала, ему ректором не быть. И в университете не остаться. Это в самом лучшем для него случае, если доказать сумеет, что не подстрекал, даже косвенно, разговорами на тему. Пока что его в больницу положили с инфарктом, сейчас состояние тяжелое, и выкарабкается ли, не знаю. А мачеха – она ведь тебе не родная, у вас и прежде отношения были не очень – так прямо тебя проклинает, за то что все благополучие семьи под откос, от тебя отрекается и «желаю, чтоб эта вражина в лагере сдохла». Хочешь, устрою, чтоб она тебе это в глаза высказала? Так что доигралась ты, Нина, – все равно из каких побуждений! Попав во враги народа, – и мало ли какие намерения у тебя были, одни лишь дела значение имеют!
И тут она спрашивает:
– Я же тебя убила. Видела. Как?!
Я лишь усмехаюсь в ответ. Рукой дотрагиваюсь до шеи – до того места, куда Машеньке попала пуля. Зачем я это сделала – а просто так! Чтоб боялись – «нас не убьешь». Мы – бессмертные!
И лишь позже сообразила, что усмешка моя, да при таком освещении и ракурсе, вышла очень похожей на вампирский оскал, как в киноужасах из будущего. Да еще Лючия что-то спросила у следователя про «перекусить», а он ей – не извольте беспокоиться, сейчас ужин вам организуем, в лучшем виде!
И тут дочка ректора, комсомолка и бывшая советская студентка, сделав круглые глаза, истошно визжит, будто ее тащат на костер! Пытается забиться в угол, от меня подальше, осеняет себя крестным знамением и орет в истерике:
– Сгинь! Изыди! Гады! Ненавижу! Всех ненавижу!
Следователь вскакивает и тоже орет: «Под дурку косишь? Так карцер тебе будет сейчас, вместо больницы!»
– Пусть в карцер, только им меня не отдавайте! Не хочу ужином стать!
Ну что, товарищ капитан, можно уводить. И чтоб она в камере с собой не покончила! Ты всю оставшуюся недолгую жизнь будешь скулить и жалеть о том, что совершила, – не потому, что раскаиваешься, а из жалости к себе. И уж я позабочусь, чтобы суд ненужную гуманность не проявил! Ну а что ты нас вурдалаками считаешь – пусть! Это ж западенщина, тут вера во всяких вампырей в культуре глубоко сидит, – а образование лишь поверх, наносным слоем.
– Это ты зря, Ань, – покачал головой Юра Смоленцев, когда я ему все рассказала (традиция у нас уже, в самом конце дня «разбор полетов» проводить сугубо между своими), – мы для чего тогда в оборотней рядились? А чтоб фрицевское часовое или патрульное рыло в ночном лесу представляло, как к нему сейчас упыри крадутся, сейчас схарчат, – и уже хочется к краю своего поста подойти, где сосед тебя видит, а на остальное болт забить. То есть нам, диверсам, конкретная польза. А что хоть ты, хоть Советский Союз выиграет от убеждения этой соплюхи, что нами правят упыри? А она ведь теперь так о том орать будет!
– А пусть орет! – отвечаю. – Кто ее услышит и кто ей поверит? Как некий Фаньер про «вирус коммунизма» на весь мир вопит.
Ну, вот и кончился день. Завтра – домой, в Москву!
А Марию мне до слез жалко. И Валю тоже.

Нина Куколь.  
Мысли в камере  
Ужас. Страх ледяной. Как вспомню, сердце замирает!
Наука говорит – вампиров не бывает. Но у нас занятия были, фольклор собирать, так мы такого наслушались и прочли! И ведь даже в официальных документах Австрийской империи есть про то, как еще в восемнадцатом веке вампиров искали, находили, убивали! Еще сто лет назад в Сербии писали о нападениях упырей на людей, о раскапывании их могил и вбивании им кольев в сердце, и здесь в Галиции тоже описан случай массового сожжения народом людей, признанных упырями, причем «старшим» упырем считали не кого иного, как местного ректора! Но тот сумел укрыться в монастыре и избежал гибели. А страшные рассказы об упырях до сих пор шепотом передают в галицийских селах. В остальной Европе и России это было объявлено невежественными суевериями темного народа – а если правда все?! И раньше они только пили кровь и наутро возвращались в могилы – а теперь научились жить среди людей?
В войну были слухи, что на нашей стороне где-то на севере воюют «те, кто приходит ночью», и кто из врагов с ними встретится, тот не останется живым. Дядя Стась, папин знакомый в подполковничьем чине, говорил по секрету, что советской науке удалось вывести породу боевых вурдалаков, по всем качествам намного превосходящих живых солдат. И куда после делись эти существа, как война кончилась? А ведь Смоленцев, который и Гитлера притащил, и Гиммлера, и еще кого-то – ну не может обычный человек быть таким везучим и непобедимым! И у нас с войны культ героев – им не только награды и почет, но и чины, то есть власть!
Ну да – если упыри сильнее, быстрее, умнее, красивее и дольше живут, а может, и вовсе бессмертны, то какой соблазн для тех, кто правит, ими стать? Отчего эта Ольховская на солнце только в широкой шляпке и с вуалью, а Лючия Смоленцева еще и с зонтиком всегда? Хотя муж ее солнечного света не боится – так, может, она обычная упырица, а он упырь-повелитель, владыка над низшими, как рассказывают в народе, такие могут и на солнце выходить. Или это у мужчин и женщин по-разному, или вообще разные породы упырей? Но тогда выходит, нами правит нежить, в Москве уже на самом верху, и уполномоченные комиссарши от самого товарища Сталина, и известные актрисы – конечно, тебя укусят, и будешь молодой и красивой вечность, кто откажется? И Церковь тоже с ними, что наша, что в Риме, продались, или запугали? Хотя этот Смоленцев самого папу из немецкой тюрьмы спасал – и, наверное, покусал тогда же? Нами правит нежить! И все начальство, и милиция, и прокуроры – тоже нежить! И их жены – ну, женщин хоть узнать можно, вот вспоминаю, все из этой киногруппы, красивые и в шляпках с вуалью – значит, как Ольховская! А как мужчин узнать?
Страшно – даже представить не могу. Следователь говорил, я двойника Ольховской убила – конечно, что им еще сказать? Хотя возможно, какую-нибудь несчастную девушку и правда убили и в гроб положили, для маскировки. А папа – у него в самом деле инфаркт, или его уже… пообедали? Мачеху тоже в упырицу хотят превратить? Упырей не бывает, наука говорит. А эта наука лицо Ольховской видела, когда она на меня смотрела?! И даже полуслепой бы различил, что не человек она. А ее подружка актриса меня хотела выпить на ужин. Как вспомню, так дрожу! И больше всего боюсь, что сейчас дверь в камеру откроется и они войдут, чтобы меня употребить! А ведь следователь угрожал, что будет мне что-то страшнее смерти, «товарищ Ольховская обещала». Неужели этим отдадут, чтобы меня сожрали заживо? Не-ет, лучше уж голову о стену разбить! Здесь даже повеситься не на чем!
Что-то надо делать, а то с ума сойду! Боженька, прости, что я в тебя не верила, ни одной молитвы не знаю! Всем расскажу! Всем говорить буду: другим арестованным, следователю, потребую очной ставки с остальными и им тоже скажу! Вот бы журналисты иностранные пришли – они же любую гадость про СССР рассказать готовы, вот я им и… Они, может, и не поверят, но в газетах напишут, просто чтобы про СССР плохо… А это не выдумки, а самая настоящая правда будет!
Ой, а вдруг они уже по всему миру?! И за границей тоже?! Папа в Риме точно, выходит, вампир! И наши попы тоже, раз они вдруг с советской властью в дружбе! Значит, пока не поздно, всем, кто еще люди, надо объединиться против нежити – и коммунистам, и капиталистам! Упыри – враг общий, враг всего человечества! Страшнее, чем фашисты!
Расскажу! Всем расскажу! Кричать буду! Записки разбрасывать буду! На стене камеры писать буду! Тогда, может, кто-нибудь поверит и сделает то, что я не смогла – убьет Ольховскую, и Лючию тоже. Загонит им осиновый кол в сердце, или серебро в головы! Убивать упырей, убивать, убивать, убивать! Или они всех нас сожрут!

Москва, Кремль.  
2 сентября 1953 г.  
– Значит, святой отец требует допуска к «Рассвету».
Сталин произнес это совершенно равнодушным тоном. Не понять – вопрос, отрицание или просто утверждение.
– Так точно, – ответил Пономаренко, – и мое мнение, слишком много хочет. Поскольку у святых отцов также свой интерес наличествует, чтобы Странника нам сдать. В докладной записке все есть, что мы накопали, и по раскладу сил внутри Ватикана, и по этой персоне. Знали, выходит, святоши с самого начала – и вели свою игру! И сам папа – уж если он сам тянул должность и кардинала-камерленго, то есть главноответственного за их контрразведку и безопасность, то должен был знать, кто в его конторе служит. Мое мнение – шиш вам, а не «Рассвет»! А Странника, пожалуйста, можем, на их усмотрение, после им передать, или сами его закопаем.
– Умный, а дурак, – сказал Сталин, – скажи, на сегодняшний момент кто наш самый главный враг? Или, точнее сформулировать, в чем наша главная проблема? В кознях американского империализма? А вот нет, там они тоже сочиняли планы вроде «дропшота», но так и не решились, а ведь мы были куда слабее, чем здесь! Леваки, вроде Линника и его птенчиков, были ведь и там – да хоть Жигулина прочти, как раз то самое, если бы им еще и руководителя дать, как этот Линник. Там их вообще не заметили, как мух прихлопнули – не считая значимой политической силой. А они и не были силой, они были индикатором, что не так все пошло – и в девяносто первом рвануло. Ты проект товарища Большакова помнишь, до чего он додумался вообще?
Пономаренко кивнул. У данного товарища из будущего, «отца советской морской пехоты» по аналогии с неким Маргеловым, «отцом ВДВ», было много проектов – но политический, который очевидно и имел в виду Сталин, лишь один. Создать в мирное время, заранее, – по сути партизанско-подпольные структуры, из проверенных товарищей, преданных делу коммунизма и отслуживших в спецвойсках. Чтобы, если верхушка опять захочет предать, вернуть страну на верный курс, не останавливаясь ни перед чем, включая ликвидации. Если отбросить политесы – то совершить военный переворот, «Пиночета воспитаем в своем коллективе». Этот проект еще год назад был рассмотрен и положен в сейф, «на будущее, в запас», – и совершенно правильно. Что было бы, окажись на месте преподавателя университета и студентов без опыта – зубры боевых операций, имеющие свое понимание, каким должен быть коммунизм?!
– Товарищ Большаков забыл, что это было в его реальности, – сказал Сталин, – такие структуры, из надежных людей, снабженные и запасами оружия и всем необходимым, наличествовали в Прибалтике, «на случай оккупации НАТО». И в тех событиях перестройки они не сделали ничего. Не потому, что приказ не был отдан – они ведь создавались как раз на случай самостоятельных действий. Но не было понятно, за какую идею в бой? А впрочем, и наш Лазарев Михаил Петрович, в чьей преданности делу коммунизма мы не сомневаемся, в августе девяносто первого тоже был на Дворцовой в толпе «перестройщиков». Когда нет лозунгов, близких для масс, никакая организация не поможет, это показал и крах белого движения, и немецкий «вервольф». Но где она была тогда, идея коммунизма?
– Увлеклись строительством материально-технической базы, – ответил Пономаренко, – и упустили воспитание нового человека-коммунара.
– А как воспитывать, на чем? – спросил Сталин. – Ты глаза разуй и делай выводы. Римский процесс над моджахедами, где наша итальянская королева блистала. И что там было произнесено, не к одному мусульманству относится, но и вообще к любой вере, и коммунизму тоже. Есть Канон, Книга – те заповеди, что когда-то были написаны, основа, каркас. И есть практика, «право», ну пусть будет «адат», как у мусульман зовется нечто похожее – применение этих заповедей, написанных давно и в другой обстановке, к текущим реалиям. Этим, кстати, и занимается Католическая церковь – ведь очень большая разница между современной Европой и Палестиной времен Христа? И без этого нельзя – когда всякие там протестанты или вакхабиты говорят, что «каждый может прочесть Слово Божье», это значит, что у них этот «адат» может придумывать кто угодно, как сам видит – обычно это свой доморощенный глава, или вождь местной общины. Но ведь и в коммунизме возникло то же самое – нет, я не Линника сейчас имею в виду!
Сталин взял стакан воды, отпил. Пономаренко молчал, ожидая, что будет дальше.
– Отчего не победила мировая революция? – продолжил рассуждения Сталин. – Значит, что-то не так было с идеей. В ней изначально были ошибки – как, например, об отмирании государства. Думаю, однако, что даже в мире «Туманности Андромеды» будет какой-то централизованный аппарат управления обществом, не может же там все держаться на междусобойчике местных коммун? Да и в самом «Капитале» есть ошибки, о них поговорим в другой раз – сейчас важно то, что и Ленин, и я в иной реальности творили лишь «адат», оставляя в неприкосновенности канон. Что и привело после к разговорам о «возврате к ленинским нормам» и о «порочности административно-командной системы». Там мы сумели лишь до времени заморозить процесс – как оказалось, лишь сжимая пружину, до эпохи «гласности и свободы». Сейчас мы пытаемся дать волю инициативе масс, отпустить гайки – и получаем таких, как Линник. А ведь дальше будет лишь хуже – я помру, и что Политбюро решит, каким курсом следовать? Без всякого Двадцатого съезда.
– Перестройки не будет! – решительно ответил Пономаренко. – Народ еще слишком хорошо помнит капитализм. И войну – кто сейчас только заговорит о «приватизации», прибьют.
– Ты дурак или притворяешься? – отрезал Сталин. – Учись мыслить стратегически и видеть не только текущий момент. Если не отказался еще от мысли стать первым – я не Ильич, и письма к съезду не напишу, но благоприятный расклад в Совете труда и обороны я тебе обеспечу, они будут решать, кого на мое место, а не Политбюро. Взгляни с другой стороны – а еще лучше, перечитай Ленина и найди у него, чем госкапитализм отличается от социализма. Я, кроме общих фраз, не нашел! Но тогда выходит, что любой «казенный управляющий», пусть самого пролетарского происхождения, а не потомок Путиловых или Юсуповых, рано или поздно задумается, а нельзя ли мне это приватизировать, чтобы детям передать? Что там в Китае и происходит – стреляют коррупционеров, как мы врагов в тридцать седьмом, а они все не кончаются никак, потому что новые на их место, такие же, только с осторожностью. Ну, а разлагающее влияние Запада – это лишь как добавка, на чем там нашу элиту подловили, сначала разрядка, мир-дружба, «Союз-Аполлон», ну а после «конвергенция», откажитесь от замшелых правил, и примем вас за своих, будете по миру ездить, дворцы и яхты покупать. И ведь в этом не обманули – кто там купил клуб «Челси»? Ну, а что страна в полной… им-то какое дело? Кстати, тогда вполне логично, отчего мировой революции не случилось. А ее и не должно было быть – просто Россия в семнадцатом, до того феодально-отсталая, подтянулась до госкапитализма. Который вышел с якобинским уклоном, с учетом истории и национальной специфики. Понял теперь, отчего я эту проблему главной считаю – а не американские атомные бомбы и происки ЦРУ?
– Так это выходит, товарищ Сталин, что нет коммунизма? – спросил Пономаренко. – Нет никакой вершины общественного развития. Вернее, есть, – и это проклятый буржуазный капитализм?
– Договаривай уж: тогда и сопротивляться бесполезно историческому прогрессу, – усмехнулся Сталин. – А это уже вам решать! Я же коммунистом был и умереть им хочу. Если нет верной коммунистической идеи – так создайте. На непаханое поле вступаем – так в первый раз, что ли? Драться до последнего – и если это против истории, то тем хуже для нее. Вот какая ваша задача будет на первые тридцать-сорок лет после меня – думаю, что запас прочности здесь мы обеспечили побольше, чем там. Задача-минимум – дотянуть до краха США, или ошибаюсь я, читая, что они там уже выдыхались, пузырь экономики надули, который вот-вот лопнуть готов был, и если бы не случившееся как раз для них вовремя ограбление бывшего соцлагеря… Может, наша экономическая модель в чем-то западной и уступает, однако Депрессии в ней быть не может по определению. И все шансы у нас здесь – и космос за собой застолбить гораздо больше, и в электронике быть первыми. А чтобы народ не разочаровался – это твоя работа, Петро, идеология и пропаганда. Ты все понял?
– Да ясно все, – заметил Пономаренко, – кроме одного: при чем тут Ватикан?
– Что есть коммунистическая идея? – продолжил Сталин, будто не слыша вопроса. – Мы победили в семнадцатом и в Гражданскую – да именно потому, что учение Ленина было «истинно, потому что верно», наилучшим образом отображало действительность и объясняло массам на тот момент. Разброд и шатания для нас стали бы гибелью, – а потому любые фракции в партии под запрет, всех к общей мерке равнять. Вот только мерка эта составлялась в расчете на тогдашнего рабочего-крестьянина, с незаконченным начальным, грамоте лишь научился, и все. В этом не было беды тогда – беда пришла, когда мы это состояние сделали каноном, законсервировали, а наступали уже совсем иные времена! Двадцатые, тридцатые – ладно, еще соответствовало. Войну вынесли – хорошо. Но эта «научно-техническая революция», что сейчас наступает, это взрывной рост и изменения, хотя бы даже в образовании и психологии масс. У меня тут вчера с Лаврентием разговор был похожий – как он Бомбу делал, что там что здесь, «говорите что угодно, но не делайте идеологией». И про кибернетику то же самое – чисто техническое, прикладное решение, без формирования взгляда на место в общей картине мира. А это как заплатки, сейчас работать будут, только дальше развития не пойдет. И вышло в том мире, что мы оказались идейно слепы, мировоззренчески оставшись в двадцатых-тридцатых. Венгрия пятьдесят шестой – это ладно, там действительно кровавый фашистский мятеж был, – ну а в Чехословакии через двенадцать лет работать надо было уже не грубой силой. А иранская революция семьдесят девятого, и все, что за ней последовало в угнетенных странах, у нас и вовсе осталось непонятым, то ли левое, то ли правое, то ли прогресс, то ли реакция. Идею надо развивать, идею проталкивать, – вот вам мое завещание, что вам уже без меня делать. Сколько мне еще осталось – год, три, пять, десять? Так ответь мне, чем госкапитализм отличается от коммунизма? А ведь это есть у Ленина – не в основополагающем, но я нашел!
Молчишь, Пантелеймон? Так я подскажу. Когда спор был, насчет программы партии, уже после семнадцатого. И цель – сначала было про благосостояние трудящихся, затем Ильич настоял это вычеркнуть, «относительную сытость и богатство труженикам и капитал дать может». И поставил – «всемерное развитие талантов и способностей каждого трудящегося человека». Что подразумевает и не бедность – нищему и голодному до высоких материй дела нет, если он не философ Диоген. И что характерно для госкапитализма – там человек отчуждается от себя самого, заменяется функцией, что он выполняет: для работодателя идеальный пролетарий – это которого бы после смены можно было выключить и поставить в шкаф до следующего дня. А вот для коммунистов не так! Причем в этом у нас общее, как ни странно, с церковниками – что тоже кричат, что «человек по образу и подобию божию и каждый самоценен». Не каждый, понятно, иной лишь заготовка для человека, а не сам таковой. Но идея в общем верная. Теперь тебе ясно, чем нам могут быть полезны попы? Разумеется, лишь как союзники, а не задающие курс.
И конкретно – нам только внутренней войнушки со своими леваками сейчас не хватает. Надо этот нарыв не только во Львове, но и по всему СССР вскрывать и лечить. Помня, что там в большинстве наши, коммунистические люди, кто искренне хотели бы как лучше. Потому никакой тотальной зачистки – кто осознает, тех влить в наши ряды, кого-то можно загнать хоть строить коммунизм в отсталых африканских странах, как одному товарищу из романа Лукницкого – не с него ли братцы-фантасты своего Мак Сима на далекой планете писали? – и лишь самых упорствующих или злонамеренно вступивших в сговор с врагами СССР надлежит по всей строгости закона. И если в этом деле нам предлагают помощь – да я ее от черта с рогами приму, не то что от католиков. Что же касается «Рассвета» – так зачем им всю правду знать? Сам же факт межвременного контакта на уровне слухов – давно уже не секрет. Вот и подумай, что мы без вреда для государственных интересов товарищам попам сообщить можем. Если этот святой отец так настаивает – то до завтра тебе хватит проработать? И проект мне на стол.
Да, и в «Правде» напечатать львовский диспут – одобряю. Страна должна знать своих героев. И совершенно верно, что Лазареву за скобки вынесли, заменив на неназванного безликого вопрошающего оппонента.
Но не завтра, а послезавтра. Если я не ошибаюсь, этот номер в Риме, переданный по фототелеграфу, выйдет в тот же срок, как в Ташкенте или Владивостоке, то есть утром того же дня? Завтра, я надеюсь, мы договоримся с посланцем Ватикана, ну а четвертого интересующая нас персона это прочтет.
– Так он по своим каналам уже мог узнать.
– Мог. А возможно, нет. И насколько полно, и как быстро? Хуже не будет – послезавтра.

4 сентября 1953 г.  
Далеко от Москвы (и вообще за пределами СССР)  
Пожилой человек представительного вида в злости отбросил газету.
– Идиот! Недоумок! Дубина!
Сообщения агентуры (уже доставлены диппочтой) и все самые худшие предположения полностью подтвердились. Если бы он мог – то задушил бы Линника собственными руками, или же нет, в его власти было устроить кретину куда более мучительную и долгую казнь. Как этому горе-комсомольцу пришло в голову устроить этот спектакль? Львов должен был вспыхнуть как пороховая бочка, показав всему СССР предательскую сущность правящего псевдокоммунистического режима и породив культ невинных юных мучеников истинной коммунистической идеи. И вот, вместо разгорающегося пламени – ведро холодной воды на голову. Какого черта (о, прости, Господь, эти слова) недоумок Линник позволил (а по сообщениям агентуры, сам попросил!) втянуть себя в ненужную, бессмысленную и заведомо проигрышную словесную баталию? В которой он никогда не был особо силен – но, к несчастью, сам был о себе противоположного мнения. В итоге хитрые сталинские демагоги торжествуют – борьба идей превратилась в клоунаду, где Линник стал главным шутом.
И он не только провалил Львовскую операцию – в конечном счете это был лишь запал для бомбы, возможно еще соорудить другой. Он позволил высмеять и втоптать в грязь саму идею – что было больно, но переживем. А самое худшее, он поставил под удар весь план! Кто знает, сколько теперь найдется в других ячейках таких, кто, послушав это, решит покаяться, сдаться, всех предать? Даже в самых близких и верных уверенности нет – слабое место идейных борцов, что у каждого может быть свое понимание идеи, и если оно пошатнется, то данную особь можно лишь отбраковать. Линник в «инквизиции» или МГБ вместо могилы – а ведь он знал про само существование его, Странника, и про то, что его ячейка – это лишь одна из многих. Теперь сталинские ищейки начнут копать по всей стране. А как уже сказано, предатели найдутся с высокой вероятностью. Можно будет создать новую Сеть – но сколько времени на это уйдет? И найдутся ли такие же кадры, как Линник, знакомый ему, Страннику, с довоенных еще лет и верящий как родному отцу?
А времени нет, возможно. Час икс-1 и икс-2 – одному Господу известно, сколько еще осталось земной жизни Сталину и как скоро вознесется в рай его святейшество Пий Двенадцатый. Все должно было быть готовым к этим переломным моментам истории – если не успеть, то поезд уйдет, и все!
Значит, прежде, чем начнется новая большая чистка, надо вычислить и вычистить из своих рядов недостаточно надежных, тех, кто, возможно, уже подумывает о том, как переметнуться обратно, в стан «верных сталинцев». А вся сеть, которую он создавал, длительное время разъезжая по стране – завязана на него одного! Он сам позаботился о том, чтобы ни одна из ячеек ничего не знала о других и не могла выдать их в случае разгрома. И сознательно делал так, чтобы его теперешние работодатели не могли, даже имея желание, никем его заменить. Так что придется ехать самому. И спасти хотя бы московскую ячейку – куда входят самые высокопоставленные сторонники, так что в час икс останется надежда на успех. А остальные ячейки – по возможности. Придется без жалости избавляться от слабых звеньев, даже по малейшему подозрению. Чем хороша контора, на которую он сейчас работает, – что вышестоящим здесь вообще не принято задавать никаких вопросов. А по чину Странник имел достаточные полномочия и доступ к информации.
И есть возможность загнать еще один шар в лузу. Вопрос несколько вне компетенции нашей Святой Церкви, но ведь умаление ее авторитета (под что вполне можно подвести) – это вполне в границах рассмотрения этой конторы?

«Балтимор сан» 
Советский коммунизм показал свое истинное, звериное лицо. Хорошо известное со времен русской революции – «все отнять и поделить». Последние годы большевики делали вид, что стали более цивилизованными – но, как оказалось, их несгибаемые принципы никуда не исчезли. Высокопоставленный функционер советской коммунистической партии разоблачил эту тайну – ценой собственной жизни.

«Вашингтон пост» 
Русский партийный деятель неосторожно проболтался о зловещих планах Сталина – и ему заткнули рот. Чтобы никто не видел советской угрозы – пока не пришло время нашествия коммунистических орд на свободный мир.

«Чикаго трибьюн» 
Не являются ли львовские события сигналом, что русский коммунизм в своей внешней и внутренней политике намерен вернуться к своим прежним, людоедским, грабительским основам? Если в их партии наличествует достаточно влиятельная прослойка сторонников «ленинского курса», на всеобщую коллективизацию и экспроприацию.

«Бостон глоб» 
Отважные львовские студенты готовились восстать против злодейских планов Кремля, – но попытка мятежа была жестоко подавлена сталинским НКВД. Но даже в СССР еще остались люди, исповедующие демократические ценности!

«Фаньер» 
Больше сотни студентов были расстреляны во Львове. Мать одного из казненных хотела забрать тело сына, но полковник ГБ сказал, что она опоздала и труп уже отдан в зоологический сад. Мать поспешила туда и в клетке с тиграми и львами увидела растерзанные останки сына. Не выдержав этого зрелища, несчастная женщина сошла с ума. У нее остались еще трое малолетних детей.

Анна Лазарева.  
Москва, 2–7 сентября  
Вернулись – и сразу в рутину будней.
Из Львова в этот раз летели самолетом. На Ту-104, которых в «Аэрофлоте» пока еще нет, – ой, а я летать боюсь, и показать это боюсь еще больше. Хотя слышала, что сам товарищ Сталин конструктора Туполева на ковер вызывал и спрашивал, готов ли он взять на себя ответственность за гибель наших советских людей в будущих авиакатастрофах – все, что вам передано про «подхват», учесть и в воздухе проверить. И уважаю летчиков-испытателей, что на летающей лаборатории (тот же «Ту», только со всевозможными датчиками и приборами) за этим подхватом гонялись, изучали, – а кончилось тем, что едва катапультироваться успели. Так что Гарольд Кузнецов (здесь уже командир экипажа в «Аэрофлоте») не погибнет в пятьдесят восьмом, и восемьдесят человек останутся живы. Зато знаю, что в Средиземном море уже работает экспедиция (совместно СССР – Англия – Италия) по извлечению со дна обломков разбившейся «кометы» – надеемся в итоге получить с британцев и конкретно с фирмы «де Хевинленд» не только «спасибо».
Но все-таки я успокоилась, лишь когда мы сели наконец в Москве. Транспорт уже ждал – домой, вещи забросить, даже детей не видела, Владик в школе, Илюша в детском саду, Олюшка в яслях. И на доклад к Пономаренко – все написано уже, но уточнить и ответить на вопросы. И наконец, домой – вместе с Юркой и Лючией. Валя во Львове остался, Марию похоронить – жалко как!
– Люся, ты подумай, кого из твоих «лючий» с нашим героем срочно познакомить, а то ведь с резьбы сорвется.
– Ань, ты что?! – вмешался Юрка. – Тут уж точно у мужика крышу может снести. Пусть успокоится, устаканится, тогда посмотрим.
И добавил чуть погодя:
– И тогда тебе совет. По внешности подбирай такую, чтобы на Машу была похожа. Тот же типаж. Иначе, сильно подозреваю, он и не взглянет. Или серьезных отношений не будет.
И ушел со своей римлянкой, – а она в его объятиях только что не мурлычет. А я в квартире без своего Адмирала – Михаил Петрович в Ленинграде. Первый вечер по приезде я с детьми провела – вот, наверное, плохая я мать, не умею контролировать, приказывать, а как меня в свое время воспитывали: «Ты лишь не убейся во дворе». Но кто моим детям зло сделает, того я сама убью. Да и сами они за себя постоять должны – было весной (как раз после того, как я с Севмаша вернулась), меня в школу вызывали.
– Ваш сын настоящий хулиган! Он чуть не убил ученика пятого класса! Бывает, конечно, что мальчики дерутся, но нельзя же так, как с фашистами. И ударил по-подлому, исподтишка, и едва не насмерть!
Вот уж чего не замечала в своих детях, так это подличания. И чтобы он сам учинил драку, да еще с тем, кто на три класса старше?
– Сыночек, а расскажи, как все было?
– Мама, а что он у нас деньги на завтраки отнимает? Да вы у всех спросите. А я – как меня дядя Юра учил, раз враг сильнее, то по-партизански надо, чтоб победить. Я и бил неожиданно, согнутыми пальцами в горло с концентрацией и на выдохе, как дядя Юра показывал.
И в нокаут – сила у ребенка, конечно, не та, но ведь и пятиклассник – это не взрослый.
– Так кто тут фашист, Аглая Дмитриевна, кто из ваших учеников себя тут сверхчеловеком вообразил, что право имеет слабых обижать и грабить? У нас давно графьев нет, и если кто-то себя считает белой костью, перед которой все гнуться должны, то это уже ваша педагогическая недоработка, вы зачем на свою должность поставлены – только чтобы знания детям давать, или и воспитывать в коммунистическом духе? Так что и в самом деле разобраться надо, чтоб такого больше не повторилось.
И разобрались – с проверкой от нас, «инквизиции», проведенной как курсовая работа для учеников нашей Академии. По итогу директрисе выговор и понижение зарплаты, а папе этого малолетнего бандита (между прочим, ответственному работнику!) выговор по партийной линии – за то, что сына плохо воспитал. Ну, а Владику – когда Юрка про случай этот узнал, то сказал «молодец». Однако же сделал моему сыночку наставление – особо опасные приемы лишь в крайнем случае применять, «я ж тебе и другие ставил, чтоб противнику было очень больно, но все-таки не убьешь».
А подобные малые «практики» на реальном материале – это обычное дело в Академии. Тогда же весной было, в колхозе (от Москвы час отъехать) гражданин, ну, допустим, Сидоров, передовик производства, на хорошем счету, купил мотоблок, себе огород вспахивать. Эти агрегаты в Италии, оказывается, еще до войны делались для богатых фермеров, сейчас они и к нам поставляются, и завод в Подольске уже отечественные выпускает. А своя картошка у колхозников – это хорошее к столу подспорье. Вот только жалоба поступила, что данный товарищ не только себе огород обрабатывает, но и соседям, небесплатно – причем с формулировкой «нетрудовой доход», что неправильно, все ж человек сам работал, а не как при царе кулак бедняку, «я тебе кобылу дам вспахать – но ты мне после половину своего урожая». Так что поехали от нас люди разбираться, как там с точки зрения коммунистической идеи, ведь взаимопомощь у советских колхозников тоже быть должна – если в уплату брал лишь за бензин, износ техники и свой труд, то это коммунистической морали никак не нарушает. И вышло в итоге предупреждение доносчикам, а если еще повторится, то получат срок за клевету.
Я в Академии учусь, невзирая на чин и занятость. Нам (тем, кто от занятий по уважительным причинам отвлекается) навстречу идут – и конспекты лекций предоставляют, и даже дополнительные лекции и тренировки устраивают, по вечерам. Но когда экзамены, то никаких послаблений – ох, чую, что придется мне в сессию, как обычной студентке, ночами с книжкой сидеть. Третьего утром в Академию заехала, материалы получить за два пропущенных дня (занятия ведь 1 сентября начались, как положено – мне уже наверстывать предстоит). Причем товарищ Елезаров любит разные вопросы задавать, на понимание – как, например, ошибался ли Маркс, говоря о переносе стоимости орудий труда при капитализме? Ведь тогда бы, казалось, если прибавочную стоимость дает лишь живой труд, а машины лишь амортизацию переносят, то самыми богатыми должны быть нищие африканские страны, где вся механизация – это мотыга? А ответ такой – в машине уже прибавочная стоимость заключена, причем от труда не только тех, кто ее делал, но и тех, кто проектировал. И если капиталист купил, ну пусть даже «промышленного робота», который вовсе сам может работать, то он уже получил в этой машине аккумулированный труд тысяч – который переносит в стоимость товара, считая «по амортизации». Такой будет правильный ответ. На этот вопрос, – а таких вопросов великое множество, и мне уже себя жалко, когда буду Валентину Григорьевичу выпускной экзамен сдавать!
Выхожу из ЗИМа (единственная моя привилегия в процессе учебы – транспорт и с охраной, туда и обратно) и наблюдаю, как Инночка Звягинцева (я про нее рассказывала как-то – это она зимой двух грабителей, на нее напавших, застрелила) эффектно подъезжает на мотороллере. У ребят челюсть отпала от такого зрелища. Вообще-то мотоциклы у нас в СССР уже широко распространены среди молодежи, особенно технической, трудно у нас пока со станциями техобслуживания, обычно сами все чинят – чаще всего это легкие «ковровцы», как самые дешевые и доступные, но у них серьезный недостаток, одноместные и даже багажника нет. Потому те, кто хочет девушку прокатить, покупают ИЖ-350, он же в девичестве германский DKW, или еще более поздние ИЖ-49. С сорок девятого года по тому же подобию DKW мотоциклы и в Минске делают. Ну, а самая серьезная и основательная мотопублика ездит на тяжелых М-72 с коляской – но это чаще в провинции, а не в Москве. Поскольку для легкой машины всегда найдется место в сарае на любом дворе, а «ковровца» можно и в квартиру затащить – но с коляской нужен уже полноценный гараж. А вот мотороллеры у нас пока что исключительно итальянские «веспы» – и сколько я слышала, у наших парней особым спросом не пользуются, «баловство для города – колеса маленькие, проходимость хуже». Но вы попробовали бы сесть на мотоцикл в юбке – а на мотороллер в самый раз, и сидишь на нем гораздо удобнее. А вождение всего, что ездит (ну, кроме танков), входит в курс нашего обучения – и Звягинцева по мотоциклу одной из первых была. Теперь, значит, купила, чтобы в автобусе не толкаться. И едет не в кожаном комбезе, а в обычной нашей одежде, на радость мужчинам – а вот это непорядок, как бы не вышло чего!
– Инночка, привет! Поздравляю с покупкой. Только позволь совет дать – что ж ты едешь, а за спиной у тебя все развевается, и накидка, как чапаевская бурка, и волосы. Ну, я понимаю, что в шляпке нельзя. Вид, конечно, очень эффектный – вон как на тебя наши парни смотрят, – но небезопасный, а если тебе ветром полы на голову накинет, во время езды тебя ослепив? Или ты зацепишься за что-то, например, при обгоне? Так что плащ застегни, чтобы не развевался – а на голову хоть косынку, если танкистского шлема нет. Нет, в немецкой каске ездить не надо (трофейное имущество, которое у наших «байкеров» здесь отчего-то часто используется вместо мотошлема), но волосы подбери, да и растреплет же до безобразия. А вообще, завидую тебе, Инночка! Мне вот так ездить никто не разрешит.
Ну да – мне теперь только на ЗИМе и с охраной. Если Цуцкарев работал на ОУН – не забыли, значит, мне приговор? Главный же вопрос, он со Странником в связке работал или сам по себе? Пока что, как нам из Львова передали (пациент нетранспортабелен, допрашивается там), он утверждает, что одиночка, мне мстил за поломанную карьеру. Вот себе и поправил: с десятка лет работы до пенсии – до высшей меры. Поскольку по советскому закону за незавершенное преступление, если факт незавершенности не является следствием добровольного отказа виновного от дальнейших действий, наказание как за совершенное. А убийство (в данном случае заслуги Цуцкарева нет, что не удалось), плюс бандитизм (их же двое было, и как минимум один вооружен), и еще политика (это если связь с ОУН все же установят), это однозначно вышак.
Весь день третьего зубрила, стараясь объем трех дней усвоить. Четвертого уже на занятия пошла. Пятое, суббота, короткий день. Был большой соблазн взять билет на «Красную стрелу» и воскресным утром быть в Ленинграде, с моим Адмиралом, хоть день вместе, а вечером снова назад. Но в шестом часу вечера звонок от Пономаренко. Что там случилось опять?
Лючия тоже приглашена. И вот, входим мы, такие красивые, с чувством выполненного долга. И приветствует нас Пантелеймон Кондратьевич:
– Ну, здравствуйте, товарищи вампирши. Это кто додумался себя нежитью (или нечистью) объявить? И отчего в рапорте этого не было – мне от львовских товарищей узнавать?
– Так, товарищ Пономаренко, я ничего! В смысле не говорила – все подтвердят. А что промолчала и ухмыльнулась – так кто знал, что у этой Нины Куколь мозги так повернутся? Советская ведь студентка, комсомолка, материализм изучала. Вообразила невесть что – а мы тут при чем? Оттого и в рапорте нет – ведь не было ничего с нашей стороны.
– Зато с другой стороны есть, – сказал Пономаренко, – ладно, что эта гражданка Куколь львовских товарищей до инфаркта доводит тем, что на всех допросах орет, что товарищ Сталин упырь, и требует в протокол занести. Львовяне уже клянутся, что к этой хуле на вождя никакого отношения не имеют, и спрашивают, что с этой гражданкой делать, – пока что в одиночку ее заперли, чтоб сокамерников не смущала. Может, и впрямь умом тронулась, – так в дурку ее пожизненно, и вся беда. Но кто-нибудь объяснит мне, как это стало известно, и так быстро, католическим попам? Причем даже не тем, кто у нас сидят, а в Риме?!
Мы с Лючией сначала друг на друга недоуменно посмотрели, затем на Пантелеймона Кондратьевича. Нам про то ничего не известно, – но предположить можем, что агентура у католиков на Западенщине наличествует. Тем более если эта Куколь так орала, – и даже кто-то из своих (подписки же не брали) мог разболтать. Ну, а диппочтой католики пользуются – так до Рима и дошло. Но стоп, если так, то выходит, там кто-то живой интерес проявил?
– В точку, – кивнул Пономаренко. – Для начала прочтите вот это. По фототелеграфу передали сегодня днем, из нашего посольства в Париже.

Кровавые королевы Советского Союза. 
«Паризьен Либерте», 5 сентября 1953 г. 
Это правдивая история юной девушки Нины, осужденной за участие в недавней попытке восстания во Львове свободолюбивой молодежи против коммунистической власти. Мы не можем огласить имя человека, передавшего нам ее рассказ, чтобы не подвергать его жизнь опасности. Однако изложенные им факты настолько страшны и, при кажущейся на первый взгляд невероятности, правдоподобны, что мы сочли обязательным вынести их на суд читателя.
У Сталина есть отряд лично преданных ему фанатиков, готовых исполнить любой его приказ. Среди них есть некая Анна Ольховская – хотя нам не удалось найти это имя в списке высокопоставленных официальных лиц СССР. Но достоверно известно, что именно она девять лет назад, приехав в Киев накануне восстания, своей властью арестовала первого секретаря Украины, а затем залила кровью оба берега Днепра, подавив попытку когда-то великого украинского народа вернуть себе свободу, сбросив иго Москвы. Теперь Украины больше нет – есть российская губерния и жалкий огрызок когда-то великой и славной Киевской Руси, так называемый Галицко-Волынский протекторат, где при сохранении некоторых видимых признаков, как, например, украинского языка в старинном Львовском университете, вся власть принадлежит русским чиновникам и военным.
В этом году Сталин решил окончательно лишить свободолюбивых украинцев их национальной идентичности, запретив украинский язык даже в стенах университета. Что вызвало возмущение студенчества и даже части преподавателей – и послужило причиной для восстания. Подчеркиваем, что речь идет не о мятеже печально известной УПА, замаравшей свою изначально высокую цель сотрудничеством с фашистами и применением грязных фашистских методов борьбы, – нет, против власти Москвы собрались выступить не замшелые крестьяне с дедовскими обрезами, а юные интеллигенты, будущий цвет нации! И замышляли они не кровавый бунт, а исключительное мирное, цивилизованное требование: «Верните нам наш язык и культуру».
И тогда во Львове появилась Ольховская, вместе с бандой своих подручных. Нам не удалось достоверно установить ее кровавый путь после сорок четвертого года, но среди самых высших советских чиновников ходят слухи, что достаточно кому-то из них думать не так, как должно, и приезжает Ольховская с полномочиями, подписанными самим Сталиным, «слушаться ее приказов как моих», и расправляется с виновным в инакомыслии без всякого суда и закона. Всеобщий страх перед этим чудовищем в образе женщины настолько велик, что у отца нашей юной героини Нины случился сердечный приступ, когда он увидел сию «кровавую королеву» в своем кабинете. И это все, увы, лишь полбеды.
Что же может быть хуже, недоуменно спросите вы. Несчастная Нина не просто участвовала в попытке группы студентов восстать против власти коммунистов – она лично попыталась убить чудовище. Она выстрелила в «кровавую королеву» в упор, пуля разорвала той горло, едва не оторвав всю голову, так что Нина была уверена, что возмездие свершилось. Но уже через несколько часов Ольховская – живая и совершенно здоровая – сама допрашивала бедняжку, при этом издевательски показывая ей место ранения, без малейшего следа от пули. Нина даже клялась, что на миг заметила у нее показавшиеся клыки!
Галиция – это самая западная, самая европейская, культурная и цивилизованная провинция СССР. Но те, кто там живут, хорошо знают, кто такие упыри. Это вовсе не вампиры, известные европейскому читателю из литературы – они куда страшнее. Упыри бывают «рожденными», кто изначально несет в себе проклятие и вскоре становится могущественным злобным колдуном, способным превращаться в животных, подобно оборотням, становиться невидимым, узнавать чужие тайны и насылать голод, эпидемии, стихийные бедствия. Их непреодолимо тянет совершать преступления, а после своей смерти (обычной смерти в человеческом понимании) они становятся только сильнее и страшнее, приобретая в придачу к прежним силам и злобе уже типично вампирское стремление убивать людей и выпивать их кровь. При этом они способны обращать свои жертвы тоже в упырей – «обращенных». И ужасная Ольховская оказалась не человеком, а одним из этих существ! Вот кого безбожные большевики ныне поставили себе на службу!
Бедная Нина не верила этому, пока своими глазами не получила страшное подтверждение… Хотя она хорошо знала украинскую историю и фольклор – и тот факт, что в Галиции слухи об этих ужасных созданиях циркулировали всегда, и лишь большевистская власть, угрозами и репрессиями, смогла на какое-то время пресечь их распространение (показательная деталь!). Если в наиболее старых восточно-славянских легендах (до XVIII века) говорится, что упыри днем спят в могилах и склепах и лишь ночью (причем в некоторых источниках – даже не всякой, а безлунной) выходят на кровавую охоту, то позже уже есть рассказы об упырях, живущих неузнанными среди людей (подтверждение тому в сохранившихся документах Австрийской империи). И если более ста лет назад эти существа начали приспосабливаться к новым условиям, то страшно представить, как широко могла расселиться эта раса теперь!
И кажется логичным, что они нашли союзников – большевиков, отрицающих Церковь и Бога! Вспомните голод и эпидемии, бывшие на территории СССР после большевистской революции – не были ли они маскировкой массовых жертвоприношений чудовищам, желающим утолить свой голод? Вспомните слухи, которые ходили среди немецких солдат во время недавней войны – о том, что их товарищей убивали неуловимые и неуязвимые оборотни. Вопреки фильмам, даже «обращенные» вампиры не умирают от солнечного света, хотя он им и неприятен, так что днем они предпочитают пребывать в тени. Ну, а «старшие», они же «рожденные» – еще более выносливы и света не боятся совсем.
На это различие обратила наше внимание Нина (даже на пороге ужасной смерти ведущая ценные научные наблюдения и стремящаяся передать их людям). Ольховская на дневном свету всегда появлялась в широкой шляпке с вуалью, так же как женщины-подручные из ее свиты и Лючия Смоленцева, известная как актриса, но также замеченная рядом с Ольховской. А вот муж Смоленцевой явно относится к упырям высшего ранга и нормально переносит солнце, – и если вспомнить, что упыри в сравнении с людьми обладают намного большей физической силой, скоростью, ловкостью, и еще неуязвимы от обычного оружия, то вполне понятны становятся многочисленные подвиги этого дважды Героя на войне. Зато Лючия в солнечный день неизменно была не только в шляпке, но и с зонтиком – очевидно, она была укушена и обращена своим мужем сравнительно недавно, и солнце пока еще доставляет ей неудобство. К сожалению, нашим юным повстанцам не удалось проверить реакцию этих существ на святую воду и серебро.
И если Нина права (а ее рассказ выглядит очень правдоподобным), то упыри сейчас уже захватили власть в СССР, или скоро захватят, будучи фактически правящим классом. Чудовища, с которыми даже теоретически невозможен мир (в отличие даже от гитлеровского Рейха), которые рассматривают всех людей Земли, независимо от национальности, расы и классовой принадлежности, – лишь как пищу или возможное пополнение своих рядов. И в их руках страна, имеющая атомные бомбы и армию, о которой даже Гитлер не мечтал!

Снова Анна Лазарева  
Пока читала – у меня брови до прически подскочили. Это что же за бред такой? Упыри, упырицы, вампирши… В основном, правда, про меня как Ольховскую – страшную вампиршу, работающую на товарища Сталина. Михаилу Петровичу прочесть – вот посмеется! Как Юрка, когда прочел, что Фаньер про его римлянку написал. Ну не будешь же оправдываться, объясняя, что Лючия (хотя и южный человек, в сравнении со мной) с зонтиком ходить любит, считая это аксессуаром «настоящей дамы». А широкополые шляпки просто мне идут, и нравятся, и Михаил Петрович мой одобряет. Лючия же любовь к этому головному убору от меня поначалу переняла и сделала эти шляпки почти что обязательным атрибутом любой коллекции РИМа, в силу этого весьма популярным и у наших «смоленцевок». Но чтобы такое придумать?!
– Пантелеймон Кондратьевич, это же просто галиматья какая-то!
– Конечно, галиматья. Но вопросы. Положим, во Львове информация могла распространиться быстро – верно вы заметили, подписки ни с кого не брали, молчать, что эта Куколь несет, да и ваш «прямой эфир» многотысячная толпа слушала, и военные тоже. Вот только если бы этот бред напечатал кто-то вроде Фаньера, тут было бы как раз все понятно. Но он молчит, зато влезли французы. Эта «Паризьен» из так называемой массовой прессы, то есть на грани – не брезгует и сомнительными сплетнями, но в то же время не «желтая» с соответствующей репутацией, ее куда более всерьез воспримут, чем Фаньера. И не она одна – эту ахинею также напечатали еще несколько подобных изданий, французских, английских, американских, испанских, и даже в Италии кто-то, свобода прессы, едрить твою…
– Значит, был вброс из одного центра, – уверенно говорю я, – иначе был бы кто-то первым, остальные хоть чуть, но позже. Удалось установить, откуда?
– Мы не всеведущи, – ответил Пономаренко, – и времени всего прошло… Но копаем. И по первым, пока еще очень предварительным данным – Рим. Или дезинформация, чтобы нас со Святым Престолом поссорить, или святоши и впрямь начали свою игру против нас. Поскольку в итальянской версии есть небольшое отличие – больше именно на Лючию упор делают, а не на Ольховскую, которую там никто не знает. С рассуждениями, где Люся, как вампирша, может питаться, где и когда ее Смоленцев укусил и в вампиршу превратил, на фотографиях ее клыки ищут, и шут знает что еще! Кстати, редакция этой газетенки в Неаполе уже разгромлена возмущенной толпой – без нашей просьбы, и в самом деле народный энтузиазм. Однако же из Рима пришло письмо, считай что официальное. Что, хотя по католической вере вампиров не бывает, но Церковь обеспокоена, какие слухи могут пойти среди темного невежественного народа, что весьма известная в Италии и всем католическом мире Лючия Смоленцева – это, кхм… И чтобы это умаление авторитета Церкви в зародыше пресечь, будет полезно, если синьора Смоленцева подвергнется некоему публичному испытанию, в присутствии авторитетных священнослужителей, журналистов и фотографов. Причем сами представители Ватикана официально будут изображать, что в этом деле участвовать очень не хотят – но под давлением общественности, видите ли… Итальянцы уже целую делегацию готовы к нам отправить – куда, кстати, и ваш отец входит, нет, не его святейшество, а тот, кого вы из английского плена вызволяли. И прочая публика, есть такое мнение, в большинстве просто желающие вблизи увидеть «саму нашу Лючию». Так что отказаться будет политически неправильным, ради советско-итальянской дружбы. А что за испытание, это будем посмотреть, – но заверяю, что ничего непристойного или опасного мы не допустим. Есть вопросы?

Голливуд, заседание совета директоров киностудии РКО  
Нет-нет, джентльмены, чудовища далеко еще не вышли из моды! Достаточно посмотреть, какой переполох поднялся после россказней некоторых известных вам газет и как увеличились их тиражи и число подписчиков. Читатель и зритель по-прежнему обожает монстров – обывателю нравится, когда его пугают.
Да, мы самая малая киностудия из «большой пятерки», до сих пор наши зомби с Гаити, люди-кошки и инопланетные плотоядные растения были далеко не так популярны, как Дракула и Мумия от «Юниверсал», а успех нашего Кинг-Конга давно в прошлом… Однако все классические истории они уже выбрали до дна, докатившись до пародий на самих себя. Комический дуэт «Эбот и Кастелло» против монстра Франкенштейна – м-да, деградация налицо… Мы же можем предложить зрителю нечто новенькое, злободневное и острое.
Вы помните, что было в большевистском Львове не так давно? Вот сценарий, пока условное название «Под кровавой звездой». Мирный американский этнограф приезжает во Львов для изучения языка и фольклора и оказывается среди загадочных и страшных событий. По ночам на улицах города и окрестных деревень появляются обескровленные тела, местные жители уверены, что столкнулись с вампирами, – однако русские власти утверждают, что это преступления боевиков ОУН. Наш герой с помощью девушки Нины, молодой ученой из Львовского университета, производит собственное расследование и обнаруживает, что рядом в лесу в подземелье находится секретная военная база, где содержатся «те, кто приходит ночью» – уже не люди, а существа, боевые упыри, выведенные в тайных советских лабораториях еще в годы войны, и если прежде они питались пленными немцами, затем узниками ГУЛАГа, то теперь, по приказу Ольшанской, эмиссара русского вождя с особыми полномочиями, им дозволено есть тех, кто недостаточно лоялен идеям коммунизма. Знают ли об этом русские власти, или Ольшанская действует тайно от них? Этот вопрос просто не будет подниматься – мы не собираемся прямо обвинять реальные политические фигуры, но намекать ведь не запретишь?
Причем главный вампир когда-то был не только человеком, но и возлюбленным Ольшанской, ну а человек ли она сама, это мы узнаем в самом конце. Очень многообещающий сценарий – если удастся снять в духе русского Индианы и с таким же драйвом, зрители пойдут толпами! Я сказал, что успех нашего Кинг-Конга давно в прошлом? Возможно, этот фильм вернет нам былую славу.
И еще одно, джентльмены. Известно, что наши конкуренты по части ужасов с «Юниверсал» тоже работают над похожим проектом, под названием «Кровавая страсть» – Италия, конец Великой войны, итальянская партизанка влюбляется в русского, восхищенная его бойцовскими качествами, а он оказывается уже не человеком, и что выберет красавица-синьорита – греховную страсть, а также вечную молодость и красоту, или бессмертную человеческую душу? И как вы все знаете, с «Юниверсал» сотрудничает некий месье Фаньер, а у него фантазии избыток. Так что если мы хотим стать первыми и снять все сливки – за работу, и как можно скорее!

Лючия Смоленцева  
О мама миа, Господь наш истинно посылает нам в жизни и белые, и черные полосы! Причем в равновесии. Как у меня сейчас, много-много счастья, а потом…
Главная моя радость – это, конечно, то, что мой рыцарь сейчас возле меня. Его перевели из спецназа флота в особый отряд при нашей службе, располагающийся здесь же, в Москве. А еще он, как и я, учится в Академии, так что мы на занятия будем вместе ходить – и мне не надо ждать его из командировки с замиранием сердца, думая, а вдруг…
Вторая – что прилетают близкие мне люди. Мой отец наконец своих внуков увидит, знаю, что и синьор Родари тоже в составе делегации, и, наверное, кто-то из знакомых мне еще по Третьей Гарибальдийской? Уже дважды я в статусе замужней синьоры в Риме была (сразу после Победы, когда на меня «сицилийский король» дон Кало попробовал наехать, ну ему и показали, что мафия вовсе не бессмертна, и этим летом, когда арабских моджахедов ловили и судили), – вот будет ли мне случай приехать просто так, не по делу? Однако же теперь моя очередь гостеприимство показать – что ж, я постараюсь! Нет, размещать всех (их там, наверное, с полсотни человек) в своей квартире от меня не потребуется – и перелет, и гостиницу для всех оплачивает Святой Престол.
Ну и Пономаренко сказал: «Твой портрет на открытой “победе” всей Италии известен – так что придется соответствовать». «Победу» мне уже подогнали, в счет премиальных, – лично по мне, не очень подходит открытая модель для русского климата, даже если тент поднимать. И курсы вождения у нас в Академии были, мотоцикл, легкий армейский вездеход и грузовик ГАЗ-51, причем надо было не только по трассе проехать, но и по площадке между расставленными вехами, и чтобы не сбить ни одной. Экзамен я сдала – но боже мой, для езды по городу надо еще знать правила движения и дорожные знаки! Пономаренко помог и тут – несколько дней я в Академию и оттуда домой ездила в своей «победе», причем рядом со мной сидел инструктор из автошколы, а впереди ехала машина ОРУДа, русской дорожной полиции. И все-таки открытый кузов мне понравился – обзор лучше, опасность раньше увидишь, выскочить можно легко – о святая Тереза, я уже настолько привыкла к войне, даже когда она не объявлена, что и в мирный день дома просчитываю свои возможные действия, раньше меня это смешило, когда я видела это, например у Вали Кунцевича, сейчас я отлично его понимаю. И «победа» моя не простая, а в «командирском» исполнении, что в армию идет – мотор форсированный, привод на все четыре, на дуге жесткости посреди кузова есть втулка, куда в боевой обстановке можно вставить крепление для пулемета, а на дверце внутри скобы, на армейских джипах место для автомата ППС, я туда зонтик кладу. После учебы по Москве стала ездить более-менее уверенно – хотя мой рыцарь сказал: «Тут движение с тем, что в следующем веке, не сравнить».
Делегация прилетала 8 сентября, рейсом «Алиталия». Пусть не обижаются советские товарищи, но у них настоящей пассажирской авиации нет. Есть великолепные ВВС, есть хорошая транспортная авиация, в Сибири и на Дальнем Востоке играющая очень важную роль, перевозя не только грузы, но и людей, есть почтовая и курьерская авиация для тех, кто по службе летит (как мы летом из Севастополя сначала в Ливию, затем в Рим). Но пассажирская авиация – это прежде всего сервис: случилось мне в Риме общаться с синьором Массаро из управления «Алиталии», так он рассказал об уровне обслуживания пассажиров, принятом, например, на авиалиниях США:
– Полет считается у публики светским мероприятием. Господам и дамам, одетым как на прием, не просто развозят обед за счет авиакомпании, включающий, например, лобстеров и вино, – шеф-повар прямо на борту по вашему заказу может приготовить. Улыбчивые стюардессы подбираются как «мисс» на конкурсы красоты, а командир экипажа перед взлетом, после приземления, а иногда и во время полета лично выходит в салон к пассажирам. Конечно, мы не столь богаты, как американцы, – но стараемся соответствовать, в меру возможностей. В то время как в русском «Аэрофлоте» за норму принимается полет в спартанских условиях, долетели, и ладно!
Это верно – «Алиталия» практически монополизировала рейсы Рим – Москва (с посадками в Киеве и Одессе), собираются географию на Ленинград и Горький расширить. Четыре раза в неделю, причем этими рейсами не только коммерсанты-«кооператоры» и пока еще немногочисленные туристы пользуются – те, кто по казенной службе летит, также предпочитают четырехмоторные «бреда» с зелено-бело-красной окраской, а не советские Ил-14. Что интересно, «Аэрофлот» вполне успешно конкурирует с «Люфтганзой» на линиях Москва – Варшава – Берлин, Москва – Прага, Москва – Будапешт – Вена, поскольку у немцев преобладает все тот же принцип «главное – долететь» с сервисом, мало отличающимся от советского. И справедливости ради следует отметить, что «Аэрофлот» гораздо реже отменяет рейсы из-за погоды, как сказал мне муж, «там летный состав в большинстве из дальней авиации с войны – они привыкли как раз в такую погоду и летать». Но все-таки мне, итальянке, обидно за советских – я и в самом деле СССР уже вторым Отечеством считаю? Слышала, что в «Аэрофлоте» тоже готовятся реформы, когда самолеты нового поколения пойдут – но это будет в ближайшие пару-тройку лет. А пока – встречаем в московском аэропорту Внуково, когда рейс «Алиталии» приземлится.
Погода скорее ленинградская, чем московская – пасмурно, мелкий дождик моросит. Что вызывает тревогу, хотя знаю, что аэропорт оснащен радиолокационной системой, теоретически позволяющей самолетам даже при полном отсутствии видимости садиться. Рядом со мной мой муж, Анна, Валя (наконец вернувшийся из Львова), еще кто-то из ребят, что там с нами были, тут же Стругацкий (которого Валя всегда зовет быть свидетелем всех интересных событий), и Юншен с сестрами-китаянками, и кто-то из девушек от нашего РИМа. Еще отец Серхио, при нем люди от миссии Святой Церкви, и русские священнослужители вдобавок. И несколько репортеров с фотографами, от газет. Мокрые зонтики над головами – черные у мужчин, яркие, как цветы, у меня, Анны, наших девушек. У китаянок зонты огромные, под каждым втроем укрыться можно, и очень красивые, расписанные цветочным узором – в Китае размер и окрас зонта указывает на ранг владельца, «ну а мы, спутницы самого Ли Юншена, безусловно выше всех самых знатных дам нашей провинции Хубэй». А мой рыцарь явно встревожен – или мне показалось? Я, понятно отчего – после катастрофы возле Каира, – начинаю самолетов бояться. Хотя это же наш рейс, из Рима, а не с чужой территории, тут никакие английские подонки бомбу не подложат?
– Все хорошо, – сказал мне муж, – просто есть информация, что среди прочих гостей будет один, скажем так, кто вовсе нам не друг. Здесь никто его не тронет, пока нам бы лишь опознать его и проследить. Прости, Галчонок, но это как раз случай, когда меньше знаешь – крепче спишь. А все вопросы – к Пономаренко.
Я промолчала, но твердо решила – через Анну узнаю, и сама постараюсь, что это за дело, чтобы от меня в тайне держать, мне что, не доверяют уже? Смотрю, как самолет приземляется, заруливает на стоянку к аэровокзалу, на малых оборотах – это лишь реактивные Ту-104 по земле буксируют тягачом, чтоб экономить топливо и ресурс турбин. Движется на нас, а затем разворачивается почти на месте, включив реверс винтам на одном крыле, упругий вихрь бьет по толпе встречающих, рвет одежды, уносит головные уборы. Рядом с нами у всех зонтики вывернуло – у меня и у Анны тоже, но мы хотя бы удержали, а у китаяночек зонты вырвались из рук и улетели, Юншен со Стругацким бросились ловить. Скромнее надо быть, сестрички, здесь вам не провинция Хубэй!
Самолет остановился, подкатили трап, пассажиры начали выходить, вижу своего отца – замужней синьоре положено бы чинно идти навстречу, но я бегу и бросаюсь к нему на шею. Вижу и синьора Родари – да тут половина делегации знакомые лица! А из незнакомых – этот важный священнослужитель, наверное, и есть отец Эрико Орланди, который должен меня испытать? Отец Серхио с ним беседует, с другими членами делегации, будто ищет кого-то, – а затем к моему мужу подошел и чуть заметно головой покачал, что-то отрицая. Да что тут у вас происходит, о святой Иосиф? Дайте мне лишь с Юрием наедине остаться, все узнаю!
Автобусы уже ожидали, отвезти прилетевших в гостиницу «Националь». В последующие два дня светская часть – экскурсия по Москве и культпоход в театр (для желающих), осмотр католического собора Непорочного Зачатия на Малой Грузинской (где должен будет проходить обряд). Знакомство с моим домом и детьми – отец был рад увидеть наконец своих внуков и внучек, а мою квартиру сочли вполне соответствующей моему положению, особенно гости были поражены домашней техникой, вроде стиральной и посудомоечной машин, холодильника, пылесоса – знаю от мужа, что в конце века этот набор будет обычным для любой семьи, но сейчас это пока еще редкость. И был еще наш РИМ (Дом русско-итальянской моды), где я, как на пресс-конференции, в непринужденной форме отвечала на вопросы. Помня, что хотя сейчас просвещенный двадцатый век, но товарищ Елезаров рассказывал, что когда в ином мире уже в семидесятые в Испанию возвращались из СССР бывшие эмигранты-коммунисты и находили там свою родню и знакомых, кто еще их помнили, – то те, узнавая этих людей, проживших сорок лет в «коммунистическом безбожии», стремились им ненароком голову пощупать, а нет ли там чертячьих рогов!
– Синьоры и синьорины, скажите, вы ведь верные сыны и дочери Церкви нашей? Которая убеждена, что никаких вампиров не бывает. Вспомните, откуда пошли эти сказки – из Англии и США, уже в новейшую эпоху, лет сто-двести назад. А до того какой-то Фаньер про меня вообще непристойные вещи придумывал – вы и этим грязным измышлениям поверите? Теперь решили доказать, что я не вампир? Что ж, мне опасаться нечего – видите, я серебряные украшения нормально ношу. На исповедь хожу еженедельно, как истинная католичка – отец Серхио может подтвердить. А солнечного удара боюсь не больше, чем любой человек – вы всех синьорин, что в Риме летом с зонтиками ходят, в вампирши зачислите? Хотела бы я добраться до того, кто эту ложь придумал – и, как Фаньера, заставить эти поганые слова проглотить!
Так в чем должно заключаться мое испытание? Оказывается, всего лишь в соборе после молитвы отец Эрико публично окропит меня святой водой (от которой, как посмеялся мой муж, «любая нечисть и нежить должна рассыпаться в прах»). Однако же Юрий, приказом Пономаренко назначенный главноответственным за мою безопасность, развил бурную деятельность – мало смысля в богословии (хотя, по его утверждению, был когда-то крещен в православную веру), он весьма опасался, что я как-то пострадаю от рук возможных злоумышленников. Обряд должен был происходить в трапезной (главном зале) собора, куда из притвора (той части, что ближе ко входу) вынесут малый баптистерий (сосуд со святой водой, предназначенный для крещения). Так Юрий настоял, чтобы это была не обычная чаша емкостью с ведро, а огромная бронзовая ванна, куба на три, да в ней троих таких, как я, с головой утопить можно, а не просто взять меня обрызгать – этого даже в каноне Церкви нет!
– Галчонок, ты не обидишься, если я скажу, что для меня твоя жизнь и здоровье важнее всех священных книг? Что до Церкви, то мы и так ей уступили, дозволив этот цирк. Тем более что эту ванну, оформленную как ценную утварь, мы собору в дар передаем. Я сказал, что или так, или никак – и ваши попы согласились. В малую емкость можно что-то опасное подлить – а вдруг пресловутая «аква тофана» не выдумка? – ну а в этой даже фосфорорганика опасной концентрации не даст, ведь не из ведра же будут заговорщики лить, а из чего-то карманного. И четко обговорено, что воду святят здесь, после чего емкость под постоянным контролем. Для того же и публика в соборе, не только из делегации, но и наиболее проверенные из местной паствы – тебя ведь причащать и соборовать будут, ну так не в одиночку и не первой. Лишняя гарантия, что ни в причастие, ни в елей ничего такого не подмешают – не всю же толпу травить?
Тут я даже возмутилась. Если предполагаемые заговорщики выступают от лица Церкви нашей, то причастие отравить – это что-то запредельное, никогда на такое верящий в Господа нашего не пойдет! Да, знаю, что в Священной конгрегации (она же инквизиция, та самая) «при исполнении» дозволено свою веру скрывать, вести жизнь мирянина и, теоретически, притворяться хоть муллой, хоть раввином, им вышестоящий служитель заранее этот грех видимого отступничества отпустил. Но на такое пойти – это значит уже внутренний предохранитель сломать, в душе своей католиком никак не остаться.
– А сколько раз в истории было, что прямо в церкви, во время молитвы убивали? – спросил муж. – И даже не мирян, а самых главных попов. Как, например, епископ Станислав, которого в Польше после святым объявили, был убит в главном их соборе прямо во время службы, по приказу их короля, с которым что-то не поделил – и в Англии, смутно припоминаю, было что-то похожее. Считается, что умерший за молитвой возносится прямиком в рай, так что, выходит, у убийц совесть чиста, они даже вроде как услугу ему оказывают. Галчонок, ты извини, я в богословии не силен, но в положении нашего Вальки оказаться не хочу. Не было прежде – ну так все когда-то в первый раз случается, и без разницы мне, что попы скажут – в соборе возле тебя постоянно будут наши ребята, чтобы никто не мог в тебя выстрелить или чем-то острым ткнуть. Как Аню во Львове едва не… А коль попам не нравится, пусть лесом идут. Я же хочу, чтобы мы жили вместе еще долго и счастливо!
В ночь накануне испытания мне снился ужасный сон. Моя родная деревня Ладзари – и всюду чужие солдаты, гнусные бородатые рожи в чалмах, а также американцы (в большинстве, негры). Меня, вместе с другими женщинами, лапают и тащат, сдирая платье, я кричу и вырываюсь, даже вцепляюсь кому-то в мерзкую харю, тогда меня валят и бьют прикладами и сапогами, очень больно, вкус крови во рту. Рядом мертвые тела – наших мужчин, кто пытались за нас заступиться. Ощущение невыразимой мерзости, когда меня насилуют всей вонючей толпой, затем я лежу на земле, вся в крови, не могу подняться. На меня смотрит американский сержант и брезгливо приказывает: избавьте эту от мучений. Чернокожий американский солдат пригвождает меня штыком, и я умираю.
И просыпаюсь, вся дрожа, а Юрий обнимает меня, гладит по спине, по волосам. В двери нашей спальни заглядывают дети и домработница тетя Даша – оказывается, я так страшно кричала, что разбудила всех. То, что я видела, вспоминается как абсолютная реальность, я будто чувствую боль от ударов и оглядываю себя, ища на теле раны и ушибы; меня передергивает, когда я снова переживаю прикосновения чужих грязных лап. Что это было, о святой Иосиф – неужели Господь решил мне в видении мою судьбу показать?
А после, когда все успокоились и разошлись, и я рассказала все мужу – он ответил, что, скорее всего, я увидела то, что случилось в иной реальности. Оказывается, и мой рыцарь, и Анна, и, наверное, другие люди с подводной лодки иногда видят сны, связанные с событиями другой ветки истории (как решили на консилиуме научные светила). Я слышала уже эту гипотезу, что время может не только течь, но и ветвиться, как устье реки, – теперь же я узнала от мужа, что в иной истории (где война завершилась в сорок пятом) было, когда марокканцы французского экспедиционного корпуса, а также примкнувшие к ним американские солдаты (и негры в их числе) устроили в моей Италии гнуснейшую оргию, насилуя всех женщин и убивая мужчин. В этой же реальности две дивизии марокканских «гумьеров», наемного туземного сброда, вместе с американскими войсками вошли во Францию (совершив и там множество преступлений, зафиксированных Церковью), а на Сицилию и в Калабрию были переброшены уже после окончания войны, когда было больше порядка – и все равно оставили там по себе очень плохую память. И у нас они все были обмундированы по-американски, лишь со своими знаками различия. Значит, я видела во сне то, что случилось в том времени – Юрий сказал, что наш мозг может работать как радиоприемник, ловя мысли людей оттуда, особенно если «совпадает волна».
Святая Инесса, так это я увидела себя?! Здесь у меня есть замечательный, любимый и любящий муж-герой, чудесные дети, интересная жизнь, полная приключений, знакомство с такими великими людьми, как русский вождь Сталин и его святейшество папа, дружба с Анной и ее мужем, Адмиралом из будущего, учеба в русской Академии, роли в кино. А там, уехав в деревню, как мне советовала мудрая тетушка София, я вовсе не прожила долгую и скучную жизнь, выйдя за лавочника Паоло, а очень скоро была зверски убита чужой солдатней! Мне стало страшно, как на краю могилы, и я снова разрыдалась у Юрия на плече. Что же это выходит, я – живой мертвец?
– А разве этот мир похож на потусторонний? – спросил меня муж. – И я тогда кто, если тут еще не успел родиться? Как и все, кто на «Воронеже» был. И у Анны после спроси – она в той истории погибла, до Победы не дожив. Как и Тюлень, что у меня в подчинении ходит, да ты же знаешь его – в миру Сергей Тюленин из «молодогвардейцев». И генерал-лейтенант Куников, кто дивизией морской пехоты командует, ты его тоже видела в Ленинграде в прошлом году – а там он в сорок третьем на Малой земле погиб. Ну успокойся, Галчонок, живы мы и долго вместе жить будем, долго и счастливо. А то, что было там – здесь не будет никогда!
В ту ночь я так больше и не уснула. Юрий тоже, он просидел на кровати рядом со мной, мы тихо разговаривали, и мне очень хотелось… но было нельзя, поскольку мне перед испытанием предстоял еще и обряд причащения. Утром пришла Анна, и мы выбирали платья, делали прическу и макияж, за окном шел осенний дождь и ветер сгибал деревья. Я рассказала своей лучшей подруге о своем сне, а затем спросила, верно ли, что и она в той истории погибла, не дожив до конца войны, – и как она чувствует себя сейчас?
– Хорошо, ну а отчего бы иначе? – ответила она. – Люся, ты пойми, что после развилки все, что случилось там, здесь произойти не обязано. Там мы умерли – зато здесь живы. И надо, как классик написал, «жить и исполнять свои обязанности», делать то, что должно.
Мы подъехали к собору Непорочного Зачатия на трех одинаковых черных ЗИМах, в одном мы с Юрием, а также Анна и Валя, в двух других наша охрана. Всю дорогу я держала мужа за руку, боясь отпустить на миг, словно он тотчас же исчезнет, и я, проснувшись, окажусь в страшном мире моего сна. Первыми вышли ребята, нас оберегающие – Юрий сказал мне, тут все под контролем, даже снайпера бояться не надо, и никто не кинется на нас с гранатой, как тогда в Риме возле Дворца Правосудия. А еще собор был оцеплен милицией, хотя внутрь пускали не только тех, кто из римской делегации, но и еще каких-то мужчин и женщин, наверное, это и есть «массовка», из местной паствы. И у входа люди стоят – те, кому в храме места не хватило? Нет – вижу там и Юншена, и китаянок (издали узнаю по зонтам), еще кого-то из нашей Академии и «итальянской моды» – нас встречают. И санитарная машина неподалеку – это что, на случай, если заговорщикам все-таки удастся их подлый план?
– Обычная предосторожность, – ответил мой рыцарь, – массовое же мероприятие, а вдруг кому-то плохо станет? Лучше лишнее в запасе иметь, чем если нужного под рукой не окажется, это правило святое.
Солнца нет, серое небо в низких тучах, мелкий дождь сеет по лужам. И бешеный ветер от земли до неба, как в одном из кругов дантовского ада, готов нас с Анной унести – треплет и вздувает наши плащи, платья, вуаль на шляпках, словно паруса. Я упоминаю о ветреной стихии столь часто, потому что это самая агрессивная из всех – я уже не замечаю «страшных русских морозов», которыми меня когда-то пугали (достаточно одеться теплее), и не боюсь ленинградского дождя (даже люблю с зонтиком ходить), – но ветер приходится лишь терпеть, когда он дует, сбивает с ног, мешает идти и учиняет ужасный беспорядок с моим платьем и прической. Юрий, заметив мое затруднение, обхватил меня за талию, и я сразу поняла, отчего великий флорентиец увидел во втором круге именно ураган, терзающий страстных влюбленных – мои мысли стали о самом грешном и сладком, как этот божественный ветер лишит меня одежд прямо в объятиях любимого супруга (о чем Данте, описывая вечный ураган, стыдливо не упомянул), хочу испытать такое, ради полноты ощущений, пусть сейчас с меня плащ сорвет! Прости меня боже, но даже ад, если мы будем там вдвоем, для меня станет не наказанием, а райским блаженством. Впрочем, я о том узнаю лет через шестьдесят, раньше прерывать свой земной путь я не собираюсь.
– Люся, ты подол держи, – сказала Анна, с трудом удерживая зонт, которым закрывалась от бури, – твои гости смотрят! И нас фотографируют.
Наш путь был не вечным, всего полсотни шагов – оттого я осталась в накидке, сорвать ее не успело. Зато перед самым входом в храм мою шляпу сдуло, и прямо в лужу – пришлось мне волосы капюшоном плаща прикрыть. Нас встречал сам отец Паскуале, настоятель – я должна была первым делом исповедаться перед ним, покаяться в своих совершенных грехах. Что ж, отче, я никого не предавала, не впадала в грех чревоугодия (стройность берегу), равно как и в скупость (в СССР нет капиталистов, зачем копить богатство), и в бессмысленное расточительство. И грех гнева куда-то ушел, даже когда мне показали очередной опус месье Фаньера, это он меня пытался изобразить – как я (некоторое внешнее сходство есть), голая и с чертячьими рожками (фу, безвкусица!), ночами летаю над Нью-Йорком на метле (тогда бы уж лучше на Ту-16 с атомными бомбами – ну что за вред Америке от мелких пакостей мирным обывателям) – ну просто убого и смешно! Грех смертоубийства – да, было и это (вспоминаю бандеровскую мразь в Киеве, девять лет назад), но вы спрашиваете, отче, испытывали ли я тогда ненависть к врагам? Нет, в тот момент не испытывала, слишком быстро все произошло, и мои руки сработали раньше, чем рассудок. И я не сожалею о содеянном – поскольку иначе эти твари убили бы меня, и самым жестоким способом, а лавры святой великомученицы меня пока что не привлекают. Грех гордыни – есть немного, отчего я не должна гордиться собой, своим мужем, своей страной и народом, если это заслуженно? И конечно, есть грех сладострастия – отче, вот не понимаю я, почему по католической вере женщина не должна удовольствие получать, даже со своим венчанным супругом, а лишь ради «плодитесь и размножайтесь», как, прости господи, скотина какая, корова или овца? Однажды утром моя четырехлетняя Анечка невинно спросила: «Мама, ты так кричала, тебе было больно?» А ведь мы с Юрием, уединяясь вечером, всегда плотно закрывали дверь в нашу спальню, – но выходит, все равно было слышно в детской, в другом конце квартиры. «Нет, доченька, мне было очень хорошо», – признаю этот свой грех, отче, и готова принять за него наказание. Хотя бы в виде дантовой бури, которую Господь наш иногда насылает на меня наяву, беря с меня штраф в виде унесенных ветром зонтиков и шляп – пусть это будет малой платой за мое земное счастье, но прости меня, Господь, я не могу иначе! Вы отпустите мне этот невеликий грех, святой отец?
Затем была литургия, которую вел сам отец Паскуале, со всеми служителями собора. Все же наша католическая вера имеет перед русской православной то преимущество, что во время службы ты сидишь, а не стоишь. Мне было скучно, и, как мне показалось, большинство присутствующих (не только ребята из моей охраны) также с нетерпением ждали окончания. Затем нас причастили (дали хлеб, без вина, в отличие от православных), соборовали – и Юрий следил за всем так, словно меня вот сейчас попробуют убить! Когда в середине прозвучало «оглашенные, изыди», после чего, по канону, все, кто не принадлежит к католической вере (а тем более и вовсе некрещеные атеисты), кому, однако, дозволялось до того присутствовать, должны покинуть храм – никто этому не последовал, и отец Паскуале этого будто не заметил, хотя отлично знал, что здесь присутствуют не только люди от Пономаренко, но и представители Московской Церкви, в роли наблюдателей, и еще журналисты с фотографами. Выходит, верно сказал вчера мой рыцарь: «Не мы для веры и канона, а они для нас»?
Ну, вот, наконец, служба завершилась. Те, кому необходимо, и прочие желающие могут пройти к баптистерию, – но так как сейчас мы, собственно, ради того и собрались, то желающими оказались все. Купель, как я уже сказала, стояла здесь же в зале, в углу слева от входа. Я шествовала под руку с Юрием, как при нашем венчании, меж расступившихся прихожан. Возле купели, кроме людей из нашей службы (откликающихся на позывные «Дед» и «Гвоздь»), уже ждали отец Эрико с помощником, отец Серхио и русский священник. И перед тем, как начать, отец Серхио выступил с заявлением для прессы – как проповедь прочел, со ссылками и цитатами из Святого Писания, что и Римская Католическая, и братская ей Русская Православная (взгляд на русского священнослужителя, тот согласно кивнул) церкви отрицают существование вампиров и другой подобной нежити из мифов, но…
– …все вышесказанное неопровержимо доказывает, что никаких вампиров, упырей, вурдалаков и прочих вымышленных тварей не существует. Мы сожалеем, что под давлением неких невежественных элементов вообще приходится в таком участвовать, но ежели это может оные невежественные элементы убедить, что они верят вовсе не в то, во что следует, – то мы даем свое согласие.
Я встала, где мне указано. Отец Эрико подошел к купели, затянул слова молитвы, кто-то блеснул фотоаппаратом. Купель была вытянутой формы, святой отец стоял напротив ее торца, от меня слева, а по его левую руку, почти напротив меня, – его помощник. Я ждала и думала, ну скорее бы! Наконец отец Эрико закончил молитву, и в руке его появилась чаша, из которой меня предстояло обрызгать. И тут я поймала взгляд его помощника, еще мгновение назад абсолютно равнодушный. И пожалела, что у меня нет пистолета в руке!
Это была даже не ненависть. Так смотрят на клопа, перед тем, как раздавить – с презрением, брезгливостью, отвращением. В следующее мгновение в руке служки возник маленький серебряный сосудик, размером со стакан, заткнутый широкой пробкой. А еще через долю секунды пробка выдернута, взмах руки – и содержимое сосуда летит мне в лицо!
Я машинально закрылась левой рукой, будто ставя мягкий блок от удара в голову, заученный множеством тренировок. Хорошо, что я была в плаще, и именно в летящей накидке, у которой полы свисают с руки. Плащ закрыл мне лицо, я услышала шипение и, одновременно, звук падающего тела, какую-то возню – и лишь после шум толпы. Я опустила руку – прислужника не было видно, а там, где он стоял, из-за края купели виднелась голова Вали. А отец Эрико застыл соляным столпом с совершенно ошалелым выражением на лице.
– Плащ скинь! – приказал мне мой муж, стоя рядом с пистолетом в руке. – И осторожнее, не касайся капель, это кислота!
Я поспешно сбросила накидку. Левая пола разошлась огромной разъеденной дырой. Я с ужасом представила, что было бы, попади это мне в лицо. А затем пришла дикая ярость – я убью этого мерзавца, и никакой суд, земной или небесный, не посмеет меня за это осудить! Шаг в сторону – и я вижу, что покушавшийся на меня служка лежит на полу лицом вниз, а Валя сидит на нем верхом.
– Не надо, – мой рыцарь перехватил меня одной рукой так, что я не могла двинуться, – он свое получит. Как и тот, кто его послал.
И добавил тоном, не допускающим спора:
– В машину, быстро! Чему тебя учили?
Первое правило при покушении – скорейшая эвакуация с этого места. Я еще успела услышать, как выступившая вперед Анна заявляет: «А всех прочих прошу оставаться на своих местах. Товарищи святые отцы, мы обязаны установить точно, что было во фляге». Ну, а я с мужем, в окружении наших людей из «львовской» команды, быстро выбежала из собора к ждущим нас автомобилям. Домой? Нет, в Управление! Отлично – наконец я узнаю, что за игра идет вокруг меня!
И, о мама миа, если бы я в одном платье была, а плащ ветер унес – даже успей я прикрыться, мне бы руку обожгло и на лицо что-то бы попало! Кто теперь посмеет меня упрекнуть за любовь к этому фасону одежды – и всюду буду широкую шляпу с вуалью носить, тоже хоть какая-то защита. Ведь страшно вообразить, какой бы я стала изуродованной, а возможно, и ослепшей – и как бы ты после меня любил?
А мой кабальеро лишь обнял меня крепче и поцеловал. Но ты этим не отделаешься, не надейся! Теперь я имею право знать, в каком деле участвую? Что значит «спроси у Пономаренко»? Конечно, спрошу – но ты меня поддержишь!
Нам пришлось немного подождать, когда подъедут Анна и Валя. Вместе мы вошли в кабинет к Пономаренко, там не было отца Серхио, и это странно – ведь теперь нам с Римом разбираться придется, с чего это один из посланцев Святого Престола решил на меня напасть?
– Экспресс-допрос я лично провел, – сказал Валя. – Объект изображает тупого фаната. Во что лично я не верю совершенно. Сдал товарищам из МГБ, сейчас они его колют. Сам же отец Эрико и наши попы, похоже, не в курсах. Отцу Серхио протест уже заявили, так что он не возражает против того, что мы гражданина Леоне Маркетти пока подержим в заключении – единственная просьба, чтобы он внешний вид сохранил товарный. Хотя мое мнение, ничего особенно ценного он знать не должен. Если тот, кто ему приказ отдал, знал, что он к нам в руки попадет.
– Не факт, – ответил Юрий, – как я вижу, он должен был незаметно в малую чашу подлить, из которой обычно кропят. А увидел ванну, понял, что без толку, концентрации не будет. И решил тогда – пан или пропал. И едва ему это не удалось!
– Тогда тем хуже для него, – заявил Валя, – мы его наизнанку вывернем, хоть с пентоталом, хоть так. Он еще соловьем петь будет. Как химики сказали, там была концентрированная серная кислота.
– Валя, ты духовное лицо допрашивал как пойманного диверсанта, «экспресс-методами»? Надеюсь, публика криков не слышала?
А в остальном я с тобой полностью согласна – ведь Святой Престол меня своим врагом не объявил официально? И что прислали такого тупоумного и фанатичного служителя, кто бы решил уничтожить «нежить» по собственной воле, в это я тоже не верю. Тупые исполнители в Церкви есть, как и в любой другой службе, – но лишь на низшем, «сержантском» уровне, простыми «погонялами», никто и никогда не поручит такому человеку самостоятельно что-то решать. Но кто-нибудь объяснит мне, что вокруг меня происходит?!
– Успокоилась, королева итальянская? – спросил Пономаренко. – А теперь слушай…
Что, и Странник здесь – тот самый, кто заочно был нашим главным врагом во Львове? И он служит не ЦРУ, не СИС, а Ватикану – вернее, той его части, которая ориентируется на Запад. И должен был прилететь в составе делегации под именем Донато Мартелли, высокопоставленный офицер Жандармерии Ватикана – вот только на аэродроме не опознали того, кто был известен в СССР еще до 1937 года, ни в синьоре Мартелли, ни в ком-то другом. Хотя отец Серхио, который в данной партии играет на нашей стороне, настоящего синьора Мартелли прежде не видел. Прилетевший же под этим именем имеет с настоящим Странником некое внешнее сходство, – но те, кто знали того Странника, однозначно уверяют, что это не он.
– Даже с поправкой на возраст, ведь когда он тайно приезжал в СССР не так давно, прежние знакомые его узнавали. Мы еще проверим – по отпечаткам пальцев, например. Но примем за рабочую версию худшее: что Странник уже здесь, а Ватикан ведет свою игру. И покушение на товарища Смоленцеву показывает, что он не отказался от своей главной цели.
– Отец Серхио с нами или против нас? И вы мне не доверяете, потому что я к нему на исповедь хожу?
– Нет, Люся, мы вам верим, – сказал мне Анна, – но если отец Серхио будет допущен к части информации по «Рассвету», каналом связи будешь не ты. И не потому, что мы тебе не доверяем, а оттого, что ты неформально проговориться можешь, хоть намек дать о чем-то, что в дозировку не укладывается. Так что общайся с отцом Серхио как прежде, но Мадонна тебя упаси хоть полсловом с ним о чем-то не из этих времен! Это решение окончательное, категоричное, и не нам его менять!
О святой Иосиф (ты сам знаешь, который из двоих), за что мне такое наказание? Быть при таком деле, и в стороне! А после что, меня и вовсе в просто жены разжалуют? Но с Пономаренко спорить бесполезно.
Плащ жалко, но это была самая меньшая из моих потерь. В тот же вечер мне из РИМа новый доставили.
Но от поимки Странника меня никто не отстранил! Интересно взглянуть на состав делегации поближе – на тех, кого я не знаю. И может, мне больше доверия будет, если я тут отличиться смогу?

Отец Серхио,  
легат его святейшества папы римского и полномочный представитель Ватикана в Москве  
Говорят, что из Ватикана выдачи нет. Слишком печальный опыт был у Церкви от раздоров и даже «антипап» – и потому сейчас все конфликты решаются сугубо по-свойски, не вынося на вид публики. Что не показатель лишней гуманности – кардинал Лавитрано, «герой» событий сорок четвертого года (и лучший друг всяких сицилийских донов), даже сана не был лишен, однако же, сосланный по решению Собора в очень закрытый монастырь, там же и помер волею Божьей в сорок девятом. Причем в данном случае естественным путем – те, кто привык к большой власти и вдруг ее лишился, нередко очень быстро перегорают.
Можно ли назвать Святой Престол сегодня другом СССР и безбожных коммунистов? Наверное, в такой же мере, как когда-то – другом французского короля или германского императора. В отличие от русской Церкви, все века бывшей в зависимости от тех, кто правит – царей, императоров, теперь коммунистов, – Римская церковь, хотя давно уже не была властителем и арбитром всего христианского мира, всегда оставалась самостоятельным игроком на мировой арене. И нельзя отрицать, что дружба с Советами была Ватикану выгодна в данный конкретный момент, и дело было не только в настроениях паствы – мнение толпы очень переменчиво. Но в процессе совместных операций с русскими (и где только они научились финансовой игре?), последовавшей после той, самой первой, в кризис пятидесятого года, под контроль банков, тесно связанных с Церковью, перешла значительная доля французских финансовых обязательств (пожалуй, сейчас даже не Вашингтон, а Ватикан является главным кредитором Парижа). Наверное, в этом и причина, отчего кое-кто решился на такую игру?
Есть возле Святого Престола такая примечательная личность, как кардинал Фрэнсис Спеллман. Тот, кто умел находить общий язык со всеми – и всегда доводить начатое дело до благополучного завершения. Сын ирландского бакалейщика сумел в молодости подружиться с такими людьми, как ныне покойный Гаэтано Бислети, в свое время бывший приором Мальтийского ордена, остающегося могущественным клубом старой европейской аристократии; влиятельнейший Франческо Дука, долгое время руководивший Конгрегацией по чрезвычайным церковным делам – правда, сейчас старенький кардинал тяжело болел, с возрастом у него обострилась болезнь сердца; ближайший помощник Пачелли еще в бытность его государственным секретарем, Доменико Тардини. В более зрелом возрасте, около тридцати и за тридцать, он сумел подружиться с помощником военно-морского министра США Франклином Рузвельтом и архиепископом Эудженио Пачелли – будущими президентом и папой Пием XII. Эта дружба сохранялась всю их жизнь – надо отдать должное Фрэнсису Спеллману, он умел быть по-настоящему надежным и верным другом.
А еще он был блестящим дипломатом и финансистом – среди самых близких друзей имея прозвище «бухгалтер». И давние, столь же прочные связи с американскими финансовыми кругами – которые реагировали на вышеназванные события куда острее, чем на какие-то новости из воюющего Китая (воистину, самое болезненное наше место – это кошелек). США, конечно, оставались пока в мире самой богатой из держав, но большие люди там теряли большие деньги – и совершенно не намерены были это терпеть. Хотелось бы знать, о чем говорил со своими покровителями Спеллман, челноком летая между Римом и Нью-Йорком (ради него «Алиталия» была даже допущена на трансокеанский маршрут – неслыханная честь, с учетом того что даже британские авиакомпании со стороны американских авиаперевозчиков обычно встречались в штыки – кстати, интересный вопрос, разбившаяся возле Египта «комета» не из той же игры, уж больно ко времени случилось?). И Спеллман не Лавитрано, он действует гораздо умнее и тоньше – в том числе и оттого, что сам искренне считает себя другом папы и даже относится к СССР с некоторым уважением – но ничего личного, господа, это просто бизнес! Ведет свою политику под знаменем «не класть яйца в одну корзину, не ложиться под русских, блюсти прежде всего свой интерес», – реально же всячески усиливая в Ватикане заокеанское влияние и стремясь ослабить коммунистическое.
– Ваше преосвященство, мы верим, что случившееся ни в коей мере не является одобренным его святейшеством и даже произошедшим с его ведома, – вежливость Пономаренко, русского министра (или даже премьера, если учесть его реальный политический вес) казалась издевательской, – однако же тогда получается, что Святой Престол не отвечает за сохранность доверенных ему тайн. Ну как мы можем предоставить вам важную государственную информацию, когда под вашим прикрытием действуют едва ли не агенты американского ЦРУ?
– Поддерживаю, – добавила Анна Лазарева (истинное воплощение Екатерины Медичи двадцатого века – хотя говорят, она своего мужа и детей искренне любит). – Насколько мне известно, Римская Церковь вовсе не является оплотом мракобесия и не склонна поощрять невежество. Даже мне, хотя я церковного образования не имею, известно, что по канонам Церкви никаких вампиров не существует, что «одержимые бесами» – это совсем другое явление, которое, кстати, вовсе не вылечивается святой водой. Таким образом весь этот обряд изначально имел вид какого-то глупого фарса, который мог предложить ну разве что месье Фаньер, но никак не истинный служитель Церкви, знающий ее учение. Или же кадровый разведчик, но не священник.
– Вам отлично известно, что было причиной такого отношения, – сухо ответил Серхио, – вам нужен был интересующий вас человек, надо было заманить его на вашу территорию. Нам нужно было задать ему несколько вопросов, категорически вне пределов Ватикана. Им же было нужно… в общем, так случилось, что все интересы совпали. Что до деталей вроде «одержимый не вампир» – так не вампиров же ловить официально, которых, как вы верно сказали, не существует? Те, кто сведущ, промолчат, – ну а для публики сойдет. Ну, а синьора Смоленцева – слава Господу нашему, что все кончилось хорошо!
– А если бы не кончилось? – спросила Анна. – Насколько я понимаю план заговорщиков, это должен был быть удар прежде всего по вашему авторитету, Святого Престола и конкретно его святейшества Пия Двенадцатого. Та, которую сам папа венчал, вдруг оказывается нечистью, не переносящей святой воды, – вы скажете, не все поверят, кто-то и услышит про кислоту, так ведь кто-то же и поверит, и не у всех религиозное образование, чтобы знать, вампиров не бывает? Если я сама видела, как советская студентка, комсомолка, кричала «изыди» – что в какой-нибудь глухой итальянской деревне скажут? И осадок уже останется, как ни объясняй – а после такие, как Спеллман, решат, что его святейшество слишком хорош для земной жизни и, может, его преемник выберет другой политический курс?
– Синьора, при всем уважении к вам… Во-первых, нового папу положено избирать не меньше чем двумя третями голосов выборщиков, а позиции Спеллмана и тех, кто за ним, пока еще не настолько сильны. Во-вторых, тут вы можете мне не верить, но он действительно искренний друг папы и на столь радикальные действия категорически не пойдет. В-третьих, в этом и нет смысла, поскольку его святейшество Пий Двенадцатый пребывает в весьма преклонных годах, и нет нужды торопить события. А вот когда это случится – да, тут вы, безусловно, правы, синьора Лазарева, сей факт обязательно ляжет на чашу весов при выборе между партиями.
– Ну вот и наведите у себя порядок, – подвел итог Пономаренко. – Товарищ Сталин велел передать, что, в принципе, мы готовы поделиться с вами информацией, но лишь при условии сохранения ее в тайне от прочих. Что пока отсутствует – так что разбирайтесь в своей епархии сами. И объясните, при чем тут синьор Мартелли – или ваша сторона не поняла, о какой персоне идет речь?
– По сведениям, какими я располагал, именно эта персона должна была прилететь под указанным именем, – развел руками отец Серхио, – и подмена была неожиданностью и для меня. Я послал запрос о личности этого человека – однако, думаю, что вы сами уже знаете все от него самого.
– Что вы имеете в виду?
– А разве вы его уже не арестовали? Синьора Мартелли – давайте пока будем так называть этого человека, пока не установили его подлинную личность – никто не видел после событий в соборе. Я был уверен, что он уже у вас.

Москва, парк Сокольники.  
12 сентября  
Этот ресторан был построен здесь сразу после Победы, по личному приказу Сталина. Элитное заведение, с соответствующим интерьером и выбором блюд, получило название «Фиалка». Отчего не «Первомай» или «Октябрь» – наверное, в дополнение к открытым в том же парке кафе «Березка» и пивной «Сирень». Вот только место, где он находился, было не вполне удачным в некотором отношении. Но кто бы мог сказать это вождю?
Формально в самом центре парка – но как бы на отшибе. Подходы все просматриваются, кругом лес, за ним железка – возможность уйти идеальная. И не так далеко печально известное заведение под названием «Матросская тишина». Потому не стоит удивляться, что очень скоро «Фиалка» стала излюбленным местом отдыха и деловых встреч определенного контингента – вернее, его верхушки. Хотя обычные посетители из числа гуляющей в парке публики (составляющие большинство) о том не подозревали, а узнав, искренне удивились бы. Так как сам ресторан и его ближайшие окрестности считались очень спокойным и безопасным местом (но о том будет сказано дальше).
В этот день за одним из столиков обедали двое мужчин, уже в годах, одетые весьма прилично – вернее, один пришел раньше, второй подсел где-то через четверть часа, и не понять со стороны, то ли у них была назначена встреча, то ли случайно оказались за одним столом. Обменялись несколькими словами (наверное, обсуждая качество блюд), пришедший первым протянул сотрапезнику меню, тот прочел и вернул, при этом спросил что-то, взглянув на чемоданчик-«дипломат» (эти изделия, выпускаемые «Русско-итальянской модой», появились в продаже лишь в этом году). Затем пришедший первым, первым же и встал, расплатился, ушел со своим чемоданчиком. Доев салат, через десяток минут за ним последовал второй.
Но если бы за тем столиком оказался кто-то третий, то он услышал бы:
– По прилете было явное внимание к моей скромной персоне. И разочарование, как я успел заметить. Вы были правы, синьор!
– Что в соборе?
– К сожалению, наша героиня оказалась слишком опытной и ловкой. Она не пострадала, а бедного Леоне взяли.
– Что ж, он знал, на что шел. Вы принесли?
– Держите, синьор. Фото в нем одинаково схоже и со мной, и с вами.
– Благодарю. Теперь замрите где-нибудь дня на три. После возвращайтесь. У вас надежные документы?
– Контроль пройду. Советские относятся к нам куда лояльней, чем даже к камрадам из ГДР.
– Ваш багаж?
– А, это… Купил по случаю в РИМе. Удобная вещь и выглядит представительно. Там все мои тылы.
– Привлекает внимание – не опрометчиво?
– Как можно заметить, в Москве уже многие носят такие.
– Сейчас вы уйдете. И не оборачивайтесь. Да будет вам благословение Господне!
– И вам, синьор.
А из другого конца зала за этой парой внимательно, но незаметно наблюдали другие двое. Один старше, второй молодой и тщедушный. Выглядели скромнее, но не настолько, чтоб не быть допущенными в «Фиалку» – старший вполне мог быть рабочим с высоким разрядом или даже средним техперсоналом, ну а младший – мээнэсом или тоже техником.
– Уходит! – напряженно выдохнул молодой. – Кувалда, а Кувалда! Мы что сидим? А вдруг у него ценное в чемодане? Второй пустой – нам не интересен.
– Цыц! – отмахнулся тот, кого назвали Кувалдой, доедая рагу. – Не мешай обедать. Может, завтра будем баланду хлебать, гы-гы, шучу! Ну вот, а теперь медленно встаем, расплачиваемся и выходим.
Вот навязали же малохольного в помощники – будто один справиться не мог. Но этот, что-то там по медицинской части, был ценен – свой лепила всегда пригодится. А потому надо повязать новичка делом, чтобы он после не дал задний ход. Да еще объясняй ему, как придурку, вместо того чтобы просто приказать пасть заткнуть – вдруг он завтра тебя же штопать будет?
– Здесь никого трогать нельзя. И рядом тоже нельзя. Иначе серьезные люди, кто с этого заведения навар имеют, будут недовольны. Шпану, кто их авторитета не признает, учат больно и сильно, месяц будешь кровью харкать и на костылях прыгать – а парочка самых борзых и вовсе сгинула. Тут милицейские облавы и проверки никому не нужны. Да ты не бойся, лесопарк большой, и все тропки известны – никуда этот фраер не денется, догоним.
– А после – перо ему в бок, и в дамки?
– Хошь совет? Когда в тюрьму попадешь (а ведь попадешь рано или поздно, все там будем), боже тебя упаси косить под бывалого, не поймут. А конкретно сейчас будешь делать то, что я скажу. Хоть на пузе ползти или вот в ту лужу брюхом, ты понял или нет?
Сашка Янов кивнул и замолк обиженно. Но через полминуты спросил:
– Кувалда, а Кувалда? А отчего в тюрьме насильников так не любят? С чего это там, и такая мораль?
– Ну, ты сказал, не смеши! Не монахи же, чтоб без баб, – а баб нету, и кто на их место больше подходит, вот и вся мораль.
– Так что, девок трогать нельзя? А если хочется?
– Хотеть не вредно. И трогать можно. Нельзя лишь, чтобы тебя за это оформили. Тогда – лучше уж вешайся, чем в лагерь по такой статье. Тебе что, бабы так не дают? Так опять же совет, ты хоть вымойся, чтоб козлом не вонять. Бабы, они к запахам чутки. И вежливое обхождение любят.
Сашка зло сплюнул. Девчонки в медучилище отчего-то не хотели с ним даже пройтись: «Тьфу, малохольный, ты иди подальше!» Одна лишь вроде смотрела по-человечески, так за ней важный военный на ЗИМе приезжал, а после она за него замуж выскочила и из общаги съехала. Можно было адрес узнать, если постараться, – и зачем, чтобы тот офицер-герой морду набил и с лестницы спустил? Ясно ведь, что ничего с ней Сашке больше не светит. А если, отхватив большие деньги, приехать на собственной «победе», или хоть «фольксвагене», и в новом костюмчике – да все девки с общаги на шею вешаться начнут. А так как честно заработать много денег и сразу, и чтоб при этом не надорваться, было никак нельзя, то оказался Сашка здесь и в такой компании. Придется кому-то сделать больно – так разве его самого прежде кто-нибудь жалел? Вот он и возьмет от жизни то, что ему недодали!
Они быстро шли по неприметной тропинке напрямик, срезая угол. Только лужи тут, дождь недавно прошел, жалко ботинок – ничего, скоро новые куплю, как этого фраера раскулачим! Время уже к вечеру, через час темнеть начнет, и ветер в деревьях шумит, шаги заглушает. В такую погоду в парке народу мало, свидетелей не будет. Сашка представлял, как они этого козла догонят, он обернется – а лицо у него не свое, а одного из тех, кто его, Сашку Янова, когда-то обидел… ох и длинный список был! А хватит гнуться и дрожать – пусть теперь у меня в ногах ползают! А я ему – ботинком в морду!
– Тут даже не легавых надо прежде всего бояться, – сказал Кувалда, опасливо оглядывая окрестности, – есть тут такие, черт их разберет, кто. Человек один трепался, будто есть в Москве школа, что наших шпионов готовит за бугор посылать, и уроки им дают наподобие без всяких документов пройти отсюда до Хамовников или от Лефортово до Пресни – а постовым легавым ориентировка с приметами на якобы сбежавших. Или на нас охотиться, тоже учеба. Идут двое – бывает и втроем, и поодиночке, но двое чаще всего, причем бабы тоже могут быть – ты к ним культурно на гоп-стоп, а они сразу стволы достают и валят тебя насмерть, без всяких «руки вверх» и предупредительных. Тронуть тебя первыми они права не имеют, пока ты не обозначишься – так что одно спасение, похожих на таких увидя, скорее исчезать. Как узнать – ну, во-первых, среди них тщедушных, вроде тебя, равно как и калек и толстых нет. Во-вторых, руки пустые, никаких чемоданов и портфелей, разве что газетка или цветы у бабы, что можно сразу сбросить. В-третьих, одеваются так, чтобы двигаться легко – ну, а бабы обычно в накидках, рук не видно, стволы наготове уже.
– Так в Москве сейчас многие одеваются так, – сказал Сашка, – я сам такую фифу знал, что в накидке и шляпе с вуалью, с офицером на черном ЗИМе.
– Знаешь золотое правило, как дольше прожить: не трогай даже самый вкусный кусок, коль есть чуйка, что его могут у тебя вырвать с потрохами, – ответил Кувалда, – а слишком резвым будешь, один раз повезет, другой, а после будешь кирпич нюхать у стенки и жалеть, каким был дураком. А еще говорят, где-то на севере есть самая страшная зона, на какие-то медицинские эксперименты – если тебе это предложат даже в замену вышака, не соглашайся ни под каким видом. Никто еще оттуда не возвращался, но все согласны, что там такая же смерть, только куда мучительнее. Так что по мне, лучше уж упустить удачу, но ничего и не потерять, остаться при своих. Тихо! Ну, вот он, фраер, идет – я ж говорю, тут свернуть ему негде, ну куда он чистенький, и через мокрый лес? Эй, гражданин, закурить не найдется?
Человек с дипломатом что-то заподозрил – выронил свою ношу из правой руки, дернулся было к карману пальто. Но Кувалда был уже рядом – и без замаха ударил под дых, так что жертва согнулась. Кто-то фраеру под нос нож или ствол сует – ну а если попадется не трус и будет сопротивляться? А убивать очень не желательно – и не из слюнявого гуманизма, а потому что труп легаши станут расследовать куда более настойчиво, чем какую-то драку, и уж точно под сукно не положат. И если ты не один, и хоть с перочинным ножом, то это уже значится как «бандитизм», за что кара от десяти (это если тебе невероятно повезет) до вышки (при отягчающих, или если тебя признают организатором). Так что Кувалда имел свою проверенную манеру работы (за что кликуху и получил), принципиально обходясь без всякого оружия. И вообще, какой грабеж-разбой, мы просто с товарищем повздорили, ну показалось мне, что он меня оскорбил – признаю, виновен, а два года за побои – это такая мелочь в сравнении с вышкой или «четвертным».
– Локти ему держи! Н-на! – Кувалда ударил с левой. Крепкий оказался терпила, сразу вырубаться не захотел.
И тут фраер влепил в ответ, с ноги, Кувалде в лодыжку. И топнул той же ногой назад, Сашке по ступне, в подъем стопы. Пытался освободить руки – но Сашка хотя и взвыл от боли, но вцепился как клещ. А обозленный Кувалда ударил еще и еще. Тогда фраер ухватил зубами за край воротника и вдруг обмяк и упал, вместе с Сашкой. Который, впрочем, тут же вскочил и стал месить лежащее тело ногами.
– Пшел! – Кувалда без всяких политесов отпихнул не в меру усердного помощника. – Это что еще за?.. Да у него стекло в воротнике!
В карманах у мертвеца оказались три документа с итальянским гербом, с одной и той же фотографией (этого типа), но на разные имена. Пистолет – не ТТ, незнакомой иностранной марки. И крупная сумма денег, и лиры и рубли. А в роскошном на вид чемоданчике ничего ценного – смена белья, запасной костюм, предметы личной гигиены (мыло, бритва, зубная щетка, полотенце).
– Пополам? – радовался Янов, глядя на деньги. – Уговор был.
– Идиот! – прошипел Кувалда. – Ты не понял, во что мы вляпались? Это уже не уголовка, а политика, за километр вышкой пахнет! Бежать надо, и чем дальше и быстрее, тем лучше! А если попадемся – говорить, что этот тип нам сразу показался подозрительным, ну видно, что шпион американский, ну а когда мы, как честные советские граждане, к нему подошли и спросили, что он тут делает, так он пытался выхватить пистолет. Может, и поверят. Валим отсюда, живей!

Юрий Смоленцев  
Тяжко быть ответственным – всегда получишь втык. А награду – лишь в случае завершения с полнейшим успехом.
По существу, у этих католиков дисциплина, как в мафии. То есть любой вышестоящий в церковной иерархии воспринимается как абсолютный начальник. В Италии я на это насмотрелся – в Москве же, если в первые послевоенные годы большинство католической общины (тогда крайне невеликой) составляли поляки, то за девять лет, поскольку у СССР с Италией дружба, а еще торговля-кооперация, понаехали тут… А клир этого собора Непорочного Зачатия так вообще целиком присланные из Рима. Кстати, выходит, что если мы с Ватиканом рассоримся (как в иной истории с югославами), то будем иметь прямо в Москве настоящее шпионское гнездо – или всех их оптом, осваивать Колыму. Но я надеюсь, этого не будет – что мне тогда с моей благоверной делать, я ведь ее всерьез люблю!
Как удалось установить, «синьор Мартелли» (уже бывавший здесь год назад – его опознали) предъявил некоему младшему служителю свои полномочия офицера Жандармерии Ватикана (это, я напомню, «светская» разведка, контрразведка и полиция Святого Престола). И пользуясь помощью этого служителя, исчез из храма во время суматохи. Куда, зачем – неизвестно. Итого, по Москве бегает мутный тип с непонятными намерениями (и дипломатическим паспортом). Уже ловят!
Время, однако, сталинское, причем несколько отличное от нашей реальности. До всеобщей компьютеризации как до Луны пешком – нет возможности кнопку нажать, и портрет подозрительной личности возникает на компах в каждом отделении милиции (или полиции), и даже на айфоне каждого патрульно-постового мента (если у рядовых пэпээсников есть айфоны). Так что пока по телефону передается словесный портрет-«ориентировка», особенно во все службы при вокзалах, гостиницах (где проверка документов обязательна), ну и, конечно, во все милицейские отделения, участковым и постовым – и пока еще этот процесс завершится, ну нет сейчас технической возможности мгновенно объявить план «перехват» по многомиллионному городу Москве. А в Жандармерии Ватикана раззявы не служат, тем более если этот «Марчелли» прежде тут бывал, то вполне может или залечь в уже заготовленную нору, или покинуть столицу в неизвестном направлении. И, в отличие от нашей реальности, тут вроде как второе издание НЭПа – хотя слышал, что и там были и артели, и кооператоры, а здесь к ним еще и иностранцы добавились в значительном количестве, правда, исключительно из соцлагеря – и на первом месте как раз Народная Италия, за ней ГДР, дальше с большим отставанием всякие поляки, венгры, румыны. Монополия внешней торговли в данном случае выражена в том, что каждую позицию номенклатуры своего товара надо зарегистрировать в Торговой Палате и получить сертификат (что нашим советским людям это действительно нужно – чтоб всякую дрянь не везли), а дальше плати пошлину и налог и торгуй на здоровье. За наши советские рубли – которые во всем соцлагере столь же уважаемы, как в иной реальности доллары и евро. Кстати, «евро» тут слово ругательное со времен войны – от «евромарок» гитлеровского Еврорейха, эрзац-валюты, имеющей весьма низкую покупательную способность, которые, однако, в разговоре назывались именно так.
Так что ловим. Работают, понятно, МГБ и милиция, – но кого Пономаренко надзирающим и координирующим поставил, от нашей конторы? Вы правильно поняли – а любимая жена сейчас дома сидит, благо и занятия в своей Академии уже пропустила, но это ничего, конспекты есть, пусть учит. А тренировку я ей вечером сам устрою – в нашей квартире одна из комнат под мини-спортзал оборудована, вот и разомнемся перед сном.
И надо бы после Пономаренко идею дать – готовить отряд телохранительниц. Прежде в этом качестве моя жена при Ане Лазаревой состояла – но сейчас она уже эту должность явно переросла, да и сама стала важной персоной. А парням не всегда и везде удобно их сопровождать, ни на шаг не отступая. Тем более что у «лючий» (из школ, в этой реальности аналогичных суворовским, но для девочек) какие-то задатки уже есть, раз эти школы в Москве и Ленинграде уже под опекой РИМа, а значит, и «инквизиции».
Сижу на телефоне, в нашем «оперативном штабе». Нет ничего хуже, кроме как ждать и догонять!
В шесть тридцать доклад, труп в Сокольниках – и похоже, наш клиент. Звонок Пономаренко – и в рекордное время уже приказ подписан, и по всем инстанциям проведен, о создании объединенной группы из «инквизиции», МГБ и МУР. От нас Валька с Мазуром поехали разбираться, я по-прежнему в штабе сижу. Полицейская работа – это в девяноста девяти случаях из ста вовсе не «пришел, увидел, дедуктивным методом все вычислил» в манере Шерлока Холмса, а скучная рутина вроде вскрытия трупа и снятия отпечатков пальцев. В фильмах про «федеральную экспертную службу», что я видел когда-то в бесконечно далеком будущем, мгновенно определяют «ДНК по потожировым», ну а пока что, в году 1953-м, экспертиза – это процесс гораздо более долгий. Первичная же картина осмотра места происшествия показывает – грабеж, или маскировка под таковой. Рядом с трупом валяются открытый чемоданчик-дипломат с барахлом, три ксивы на разные имена и пистолет «Беретта» (ствол чистый, обойма полная), запасная обойма у убитого во внутреннем кармане плаща. Видимых ранений и крови нет, зато в воротнике осколочки стекла – как в шпионском детективе. От кого же синьор Мартелли самоубиться поспешил – или тут еще кто-то работает кроме нас? Может, отец Серхио темнит и его боевики концы подчищают, чтобы сор из избы не выносить?
В начале девятого готово заключение экспертиз. Смерть наступила от цианистого калия (что и ожидалось), перед смертью итальянца избивали, в желудке остатки совсем недавнего обеда. Где в Сокольниках он мог поесть – те места общественного питания работают еще, срочно туда людей, опросить, не видели ли нашего клиента. Отпечатки пальцев на большинстве предметов принадлежат покойному (в том числе и на деталях пистолета при разборке), но обнаружены пальчики еще двоих, один не идентифицирован (который, однако, свои следы на многих вещах оставил), а вот на пистолете всего пара отпечатков, по картотеке МУРа принадлежавших некоему Куликову Степану Павловичу, он же Кувалда, две судимости за хулиганство и грабеж, в «политике» пока не был замечен. В розыск объявлен – посмотрим, сколько на свободе побегает. Не завидую твари: по УК сорок четвертого, третья ходка по таким статьям – это уже рецидивист, а если за ним по сегодняшнему окажется еще и политика, то на высшую меру потянет. Или «четвертной» – как сказал товарищ Сталин, «мы будем перевоспитывать тех из наших граждан, кто встал на неверный путь. Но законченные мерзавцы, профессиональные преступники, кто перевоспитанию не поддаются – права на жизнь не имеют».
Четверть одиннадцатого. Подтверждается – в «Фиалке» был наш клиент, и встречался, по описанию (насколько официант разглядел), со Странником. Так же уверенно опознали Куликова-Кувалду, с ним был еще один, мелкий. Описание его тоже наличествует – и еще его швейцар очень хорошо рассмотрел.
– Он снаружи прямо у стены собрался отлить, представляете? Я его и шуганул, и после пускать не хотел – у нас ресторан для людей культурных. Так его дружок меня упросил простить на первый раз.
Швейцара сюда – пусть поможет сделать фоторобот. Перетерпишь – мне тоже, похоже, спать этой ночью не придется, ну а тебя после на машине домой отвезут, мы ж не звери? Но завтра с утра у нас уже будет портрет второго подозреваемого. Хотя, думаю, хотел бы Странник своего подручного зачистить, зачем ему уголовных нанимать, когда проще (уже если вместе обедали) в блюдо что-то незаметно подсыпать, и будет сердечный приступ через несколько часов. Так что разбойнички, скорее всего, насквозь левые, не в деле, – а синьор Марчелли вообразил, что попал в лапы ГБ и ампулу поспешил раскусить? Надеюсь, скоро узнаем!
В два ночи звонит Пономаренко. Тоже, выходит, на работе бдит? Докладываю ему о результатах на текущий момент. И (к своему облегчению) получаю разрешение ехать домой отдыхать – а то завтра какие работники после бессонных суток? Сам не знаю зачем, кладу в карман уже отпечатанные портреты злодеев.
В свою квартиру на Ленинградке попадаю в половине третьего ночи. Открывает домработница тетя Даша и докладывает, что дети уже спят, а моя благоверная к Ане Лазаревой побежала, которая тоже приехала не так давно. Квартира Лазаревых в этом же подъезде знаменитого в будущем «генеральского» дома, мне лишь вниз чуть спуститься по лестнице – и через минуту сидим втроем за столом в гостиной. Женщины интересуются новостями (хотя Аня вроде от Пономаренко приехала), рассказываю про установленных разбойничков, показываю рисунки. И тут моя женушка изрекает:
– А я этого видела – очень похож. Когда Маша замуж выходила, я с Валей подъезжала в ее общежитие. Маша говорила, что это местный хулиган, который там всем девушкам житья не дает.
Звоню в штаб – там дежурный должен быть. И передаю распоряжение – чтобы эту личность (указав, где и как найти) завтра с утра доставили на допрос. А затем, усмехнувшись, звоню Вале Кунцевичу (надеюсь, не спит еще). И, нагло воспользовавшись правом старшего, прошу его завтра с утра подменить меня в конторе, сославшись на Пономаренко, разрешившего мне прибыть к одиннадцати утра.
– Валя, там одного из убивцев нашего синьора на допрос привезут. Ты разберись с ним – главное, знает ли он что-то про главную фигуру? А дальше на твое усмотрение, муровцам сдать или сами оформим. Отлично – ну и лады!

Валентин Кунцевич.  
12 сентября  
Делаю вид, что этого урода вижу впервые. Хотя я сразу его узнал – было однажды, я Машу провожал, когда она еще в общежитии жила, а он навстречу. А про его художества Маша мне и раньше говорила:
– Он у нас всем девчатам прохода не дает. Пристает и щупает по всем местам. Или мы по лестнице поднимаемся, а он снизу нам смотрит под юбки. А еще было, мы окно в комнате открыли проветрить, так он с верхнего, «мужского» этажа к нам коробку с живой крысой зашвырнул.
– Так давай я ему обе руки сломаю, чтоб никого не трогал?
– Валя, не надо! Даже жалко его. Отец у него от водки умер, а он всем говорит, что на фронте погиб. Может, все ж выучится, человеком станет!
Эх, Машенька-Мария, слишком доброй ты была – а шваль этого не ценит! А сломай я ему руку тогда, так, может, он и с бандитами бы не связался? Или уже раньше с ними знакомство свел – а какая разница? Маша добрая была – зато я злой, и этот Янов сейчас за все ответит, и за те штучки тоже. Нет, морду ему я бить не стал – зачем, если можно строго по закону? Благо что этот идиот влип по самое не могу!
– Ну что, гражданин Янов, чистосердечно признаваться будем? Признание, оно и душу, и приговор сильно облегчает.
Он тоже меня узнал, дернулся. Но пытается наглеть: не знаю, о чем вы, гражданин начальник, невиноватый я, ничего не совершил, и за что меня в камеру посадили?
– Ну тогда, жертва аборта, объясни, как у тебя оказались швейцарские наручные часы марки «Лонжин», принадлежащие гражданину Италии синьору Донато Мартелли, убитому вчера в Сокольниках? Откуда деньги, у тебя изъятые, причем не только рубли, но и лиры – что за богатство на тебя свалилось, раз ты успел уже гражданок Ведерникову и Мигунову «в самую лучшую ресторацию, на ваш выбор» пригласить? Если стипендия у тебя сто пятьдесят рублей, две недели назад была получена, а позавчера ты по всему этажу просил хоть червонец в долг дать?
Блеет что-то про карточную удачу. Что этой ночью играли, ему подвезло – а где и с кем, ему честь не дозволяет рассказать. Там якобы и выиграл деньги и часы.
– Допустим, я тебе поверю, если ты действительно «мамой клянешься». Но тогда объясни, честный ты наш, как твои отпечатки пальцев на пистолете оказались, что рядом с телом убитого Марчелли нашли? Что, говоришь, подбросили, из мести за карточный проигрыш? Так ты только что заявил, что в карты играли этой ночью, а пистолет с твоими пальчиками был изъят с места преступления вчера в 18:27. Что говоришь, ошибся ты, не этой ночью играли, а прошлой? А как тогда к тебе часы попали, которые еще вчера утром были у синьора Марчелли на руке, тому свидетели есть? Говоришь, часы не выиграл, а нашел, в парке на скамейке? Ты, часом, не больной, так не помнить, что вчера было? А вот свидетели помнят, как ты вчера в «Фиалке» хотел на стену поссать, как раз в то время, когда убитый там обедал. И после ты за ним следом ушел, это тоже видели. Не хочешь признаваться, не надо – улик уже более чем достаточно, чтобы дело передать, нет, не в суд, а в военный трибунал, «политику» и шпионаж он разбирает. Поскольку убил ты человека очень не простого – так свободен будешь лет через двадцать пять. Это если повезет не высшую.
Блеет: а если признаюсь, это зачтется?
– Я ж сказал, чистосердечное раскаяние, оно всегда жизнь облегчает. Что говоришь, этот человек показался тебе подозрительным, сразу видно, что шпион, ты у него что-то спросил, он за пистолет схватился, ты ему в морду и случайно убил – верно записано в протоколе? Ну и как ты узнал, что он шпион? По роже – да не смеши! Если бы шпионов узнавали по физиономии, нам нечего было бы делать – уверяю, что у всех настоящих шпионов, кого я видел, лица были самые честные и «наши». И как ты его бил – нет, ты не «тыдысь, тыдысь, по харе», а на мне покажи, это называется следственный эксперимент. Да, ударь меня, попробуй – видишь, я перед тобой стою, и не в боксерской стойке, к драке не готов, как тот итальянец.
Что воешь – я тебе даже ребра не сломал, ты глубже дыши, не так больно будет. Ну и как ты справился с обученным профессионалом один на один, если драться совсем не умеешь? То есть имеем с твоей стороны не чистосердечное признание, а злостную попытку ввести следствие в заблуждение, что является обстоятельством отягчающим. И целых четыре попытки сознательной дачи ложных показаний – что говоришь, это по закону лишь к свидетелям, а ты сам против себя ничего говорить не обязан? Дурачок, вот тебе УК–44, и покажи мне, где там это написано? Верно, в прежнем УК было, поскольку там принцип поглощения меньшего наказания большим, так что не было смысла вешать на тебя еще какую-то мелочь. Ну, а в этом кодексе сумма по совокупности, так что сколько раз ты соврал, столько тебе и положено – считай, что на четыре года ты уже наговорил. А сколько тебе еще к этому за убийство навесят, дай бог к пенсии выйдешь на свободу.
Ну вот, сообразил наконец, кретин, что я про его подельника Кувалду молчу, будто и не было его там: «В “Фиалке” свидетели показали, ты за итальянцем ушел», а не «вы». И, как водится, решил, что опытный уголовник решил сам чистым выйти, свидетелей подговорив (что за заведение этот ресторан, мне известно). Теперь божится, что ни сном ни духом, ничего не хотел, а мирно гулял по парку со знакомым (не подозревая, что тот уголовник), который вдруг на мирного прохожего набросился. А после велел ему, Янову, все взять на себя, иначе везде найдет и убьет!
– Это вместо того, чтоб тебя там же рядом уложить, как свидетеля? Да еще позволил тебе деньги взять и часы? Итого имеем еще грабеж лица, находящегося в беспомощном состоянии, что есть отягчающее – ты ведь не можешь поклясться, что он еще не был жив, когда ты часы с него снимал? Плюс соучастие в убийстве и, очень возможно, политика. Не хочешь сам облегчить свою участь – и хрен с тобой! Передаю твое дело в трибунал, пусть они дальше разбираются. Может, повезет тебе и вместо вышки отделаешься сроком на северах – где плюнешь, так до земли долетит уже ледышкой.
Наконец рассказал, как было. Да, не повезло итальяшке. Но прискорбно, что к Страннику этот гопарь никакого отношения не имеет. Единственно, подтвердил, что Мартелли в ресторане был не один, и второй «вроде тот, кто тут нарисован».
– Ну, допустим, впишу в протокол, что обвинение в убийстве и политику с тебя можно снять. Пустяк лишь за тобой остался, гражданки Ведерникова, Горбунова, Ивасеева, Корзинкина, Мигунова и еще с десяток фамилий в списке подтвердили, что ты к ним приставал и посягал на… ну, ты понял. Так что три годика тебе по-всякому, и лети домой белым лебедем – в вуз тебе с судимостью дорога будет закрыта, а средним медперсоналом, если техникум закончишь, отчего нет? Ну чем ты недоволен, жертва аборта? Чего скулишь: «Отец меня бил, мать била, хоть вы меня пожалейте». Я и пожалел, с четвертного, а то и вышака, срок тебе скостил до трехи, в армии сейчас столько служат. Что значит «не та статья» – такая же, как прочие в УК–44. Что, хочешь, чтобы тебе еще и соучастие в грабеже приписали – о, как же я забыл, что-то с памятью моей стало, еще пять лет тебе положено – нет, не взамен, а вдобавок, поскольку заявления от потерпевших гражданок наличествуют, куда их деть? Ничего, в лагере тебя пожалеют – любви сполна хлебнешь, хе-хе. Пшел! Конвойный!
И тут этот придурок выпалил мне в лицо:
– Верно про вас говорят, не коммунисты вы, а разложились! Лучших девок себе – вам можно, вы герои! А при коммунизме должно быть, как Ленин сказал – все женщины общие, и отказать не моги! А я хотел лишь, чтобы меня любил хоть кто-то!
Сказал, и голову в плечи – ожидая, что я его ударю? Не видит, дурачок, что сам себе дополнительно жизнь осложнил.
– Конвой, отставить! А ты понимаешь, что сказал сейчас на чистую 58-ю статью? Не спал бы на лекциях по марксизму, или сходил бы в театр на «Синих коней» – то знал бы, что Ленин за равноправие женщин был и за их право выбирать тоже – так что эти твои слова есть самая что ни на есть антисоветская агитация и пропаганда. И светит тебе сейчас тридцать три года, в том числе и по очень поганой статье, а это для такого задохлика, как ты, все равно что вышак, с учетом ожидающей тебя страстной лагерной «любви» и сопутствующего обращения, до выхода стопроцентно не доживешь. Это все будет, если на сотрудничество со следствием не пойдешь – нет, на коленях ползать не надо, ты лучше скажи, кто тебе про эти якобы ленинские слова говорил, когда, где, кто еще присутствовал?
Да, при такой мрази даже кровавым сталинским палачом быть не грех. Хотя слабо верится, что этот слизняк хоть каким-то краем причастен к банде Странника, он там даже шестеркой не смотрится. Но вдруг что-то выплывет?

Камбоджа.  
Пленный боец Красной кхмерской армии.  
Будет расстрелян по окончании допроса, так что для повествования останется безымянным  
Кто был ничем, тот станет всем. Так говорил нам комиссар. И это великая истина, за которую не страшно умирать.
Вы считали нас за рабочий скот, безмолвных слуг. Вы грабили нас, били и унижали. Вы гнали нас на принудительные работы, разделяя семьи, иногда навсегда. За возмущение и даже за неусердие вы били нас бамбуковыми палками, иногда даже до смерти. Вы поступали так и с нашими отцами, и с отцами наших отцов – и, по-вашему, не могло быть иначе. Теперь настало наше время мстить, вернуть нам ваши долги!
Как это хорошо – убивать тех, кто тебя обижал. И тех, кто похож на тех, кто тебя обижал. Ваше богатство – плод нашего пота и крови. Мы не брали его себе – за исключением того, что можно съесть, – мы его уничтожали, жгли, ломали, как воплощение былого нашего рабства. Мы брали ваших белых женщин, всей толпой – и редкая из француженок доживала до того, как ее должны были вести на казнь. Мы забивали вас мотыгами, экономя патроны, или закапывали заживо, – и я видел, как, бывало, гордые белые господа ползали перед нами на коленях, умоляя пощадить хотя бы их отродье. Но мы никого не щадили – как вы раньше не щадили нас. Вы и все, кто вам служит, должны умереть – и умрете. Так сказал сам наш вождь – а он знает правду.
Он дал нам счастье – убивать тех, кто нас обижал, и тех, кто был похож на тех, кто нас обижал.

Анна Лазарева.  
12 сентября, день  
Что этот мелкий хулиган напрямую причастен к серьезным делам, и мне верится с трудом. Гораздо опаснее тот факт, что подобные поганые идейки уже носятся среди населения – что есть прямая недоработка нас, «инквизиции». Так что, Валечка, передавай дело этого Янова товарищам из МГБ, пусть они его по-полной раскрутят, от кого слышал, кто еще так думает. Или нет, тогда же его в лагерь по 58-й отправят, – а я не добрая, как Маша, а очень злая к тем, кто с девчатами так. Передай товарищу Сидюку из прикомандированных, он человек очень въедливый, дотошный, так что этого кадра размотает до конца. Ну, а после, как ты, Валя, правильно решил – сначала три года по самой непопулярной статье, затем пять лет за соучастие в грабеже, и напоследок двадцать пять по пятьдесят восьмой. И довольно с этой швали.
Как поймать Странника – ну а если с другой стороны зайти? «Место и время изменить нельзя». Если, по наиболее вероятному предположению, ячейка Странника в Москве, это не какие-то студенты, а ответственные товарищи на высоких постах. Под каким предлогом и где такие товарищи могут собраться, не привлекая внимания? В санатории – это вряд ли, во-первых, не лето уже, во-вторых, недостаточно оперативно, места ведь заранее надо готовить, в-третьих, если даже десяток или два таких товарищей одновременно из Москвы, это будет заметно. Охота – это теплее, но опять же, чтоб всем сразу, внезапно сорваться на охотбазу – да и не все там охотой увлекаются, согласно списку. А вот сборище на квартире вечером, по какому-то случаю, – это вполне реально. Тем более что товарищи часто не просто коллеги, но и давние приятели, еще со славных прошлых лет.
Не можешь предотвратить, так организуй. Вот список – те, к кому, как установлено, Странник в прошлые приезды клинья подбивал. Наверняка кто-то из них в его ячейке – или друг тех, кто посвящен. Ну вот мы и организуем – подробные досье на всех, послужной список, перспективы карьерного роста, психологические характеристики, мне на стол.
Нашла целых три кандидатуры, иду к Пономаренко. Хорошая черта у Пантелеймона Кондратьевича, что он готов внимательно выслушать самый бредовый на первый взгляд план – а дальше или согласиться, или аргументированно разбить. Так и сейчас, он лишь спросил:
– Ну а после что? Так и будет товарищ с незаслуженной выслугой ходить?
– Если он замешан, то никакой выслуги у него уже не будет. Ну, а если он честный советский человек, то отчего бы и нет? Я потому и брала тех, кого повышать не вызовет подозрения – вполне могло и время подойти. И как раз повод у себя старых друзей собрать, отметить. Ну а мы, если будем заранее знать место действия, да и время, скорее всего… И лишнее подтверждение – честный человек с большей вероятностью пригласил бы друзей в ресторан, ну а заговорщикам лучше собраться на квартире. Но действовать надо быстро, чтобы Странника опередить.
– Ну зачем по всей бюрократии проводить, это и впрямь дело не быстрое, – усмехнулся Пономаренко, – но ведь и те товарищи тоже это понимают. Достаточно просто объявить о повышении – и это уже повод порадоваться и отметить. Добро, – так которого из этих товарищей осчастливим?
Сообща выбрали – того, на кого я указала. Что ж, завтра придут к нему на квартиру сотрудники от «Мосгаза», «Мосэлектро», «Водоканала» – тут уже наши варианты. И поставят незаметно хитрые устройства, с которыми в этой реальности полный порядок – и даже больше, учитывая некоторую помощь от потомков – так, транзисторы уже в массовый выпуск пошли, и радиоприемники на них уже в продаже есть. И кстати, деревянный орел в кабинете американского посла висит – кто эту историю знает, тому все понятно, а кто не знает, тому и не надо.
– Да, Анна Петровна, а что это у вас тут за война с АХО? – спрашивает Пономаренко. – Бедный товарищ Бакун мне жаловался, что вы его честили такими словами, какие он лишь в свою службу на Балтфлоте слышал, ну пожалели бы старого заслуженного бывшего военмора! Что за безобразие, которое вы требовали от него немедленно прекратить?
– А вы, Пантелеймон Кондратьевич, будто не знаете? Сначала в Академии, теперь и у нас на входе – дверь открываешь, и тут дует под юбку так, что подол на голове! Может, зимой такое полезно, чтоб тепло не уходило, тем более что все в шубах будут, ну а сейчас это наглое бесстыдство – и что характерно, мужчины там рядом перекур устраивают, смотрят. Я так понимаю, что отдельные товарищи, не будем пока уточнять, недовольные, что мы не по форме одеваемся, решили вот так воздействовать? Так даже в армейском уставе сейчас для женщин-военнослужащих ширина юбки не регламентируется, а лишь длина, «четыре пальца ниже колен».
– Положим, Анна Петровна, бесстыдства там не больше, чем в фильме, где вы вместе с нашей итальянской королевой блистали, «не кочегары мы, не плотники». И лично мне всерьез интересно, за океаном через год снимут ту сцену на решетке метро, или признают первенство советского кино и советской культуры. Я же лично что-то ни одной юбки на голове не видел, взлетает вполне в пределах приличия, и к воодушевлению мужской части нашего коллектива. И вполне понимаю, отчего лет через десять вы «мини» станете носить. После того фильма, проезжая по Москве, даже я заметил, что женщины на улице меньше стесняются в ветреную погоду. Да и под платьями у вас обычно надето что-то вполне приличное. Так что я бы оставил все как есть.
Я достаю свежий журнал – где уже на обложке Лючия возле собора, ножки из-под развевающегося платья во всю высоту видны, совершенно как «мини». А я рядом, слава богу, на фото не попала – а то вышел бы подрыв авторитета советской власти, у меня там подол так же улетал, и всей толпе было видно, что мы под платьями носим. Знаю, что в будущем женщины станут одеваться совсем по-простому – у нас же там и подъюбники (помню, как на Севмаше мы их из байковых армейских портянок делали, чтоб в платьях не холодно было осенью ходить), и комбинации с кружевом, длиной чуть ниже колен (шелковые, нашего производства, нейлоновые, из ГДР) – опять же вспоминаю, как что-то похожее «мистер обезьян» нашей Ленке под видом вечернего наряда преподнес. Рассказываю об этих деталях нашего туалета потому, что есть у нас секрет, к поясу от чулок (вот не пошли у нас колготки) подвешивать маленький карманчик-кобуру, как раз под браунинг 6.35, что в ладони умещается, ну а чтобы достать его, подол не задирая – в платье по боковому шву незаметный разрез, как карман, лишь руку просунуть (как эта тайна наружу утекла, даже моим расследованием установить не удалось – но теперь иногда и совершенно посторонние особы в Москве такие мини-кармашки носят, под ключи от квартиры или иную мелочь, чтобы рук сумочкой не занимать). И чтобы оттуда что-то достать, подъюбник и комбинацию тоже приходится по боковому шву распороть до талии, а внизу сшить парой стежков на живую нитку, чтобы при резком движении (бежать, или ногой ударить) разрывалось легко, ног не связывая. Так девчата жаловались, что у них это рвется от вентилятора на входе – а когда я после и на себе обнаружила, уж простите, разорванное белье, то на товарища Бакуна и накричала. Какое уж тут приличие – или при вас так сильно не включали? Да и негигиенично – особенно осенью, когда вся грязь с подошв будет вверх под юбку лететь. Я специально узнавала, как с этой техникой за границей дело обстоит – в Америке эти «тепловые завесы» на входе в общественные места еще в тридцатых появились, в Европе только сейчас кое-где, так там или сбоку дует, или снизу, но совсем слабо.
– Так мне официальную докладную написать, чтобы прекратить это самопальное непотребство? Хватит с нас того фильма, как вы нас с Лючией сделали «советскими мерилин», на потеху всему Советскому Союзу!
– Ладно, скажу Никифору Иосифовичу, чтобы переделал. Вентилятор поставил слабый, чтоб дуло чуть-чуть.
– Есть еще одно предложение, Пантелеймон Кондратьевич, как над фигурантами дела Странника еще один дополнительный контроль обеспечить. Встреча друзей на квартире – туда ведь принято, или, по крайней мере, не возбраняется, с женами или почти женами приходить? Товарищ, которого мы выбрали – по психологии очень подходящий, чтобы с ним сыграть в нашу игру. План такой…
– И вы, Аня, оттого и назвали эту кандидатуру наиболее предпочтительной? – усмехнулся Пономаренко, выслушав меня. – Слишком рискованно. Опытный человек сразу раскусит.
– Сам Странник – да. Но ведь в его ячейке тут подавляющее большинство (как и тот, кого я предлагаю ведущим персонажем сделать) вовсе не профессиональные разведчики и контрразведка? А обычные совслужащие, хозяйственники и военные. И даже при разоблачении вряд ли станут нашу девочку немедленно убивать – не бандеровцы все же, не настолько враги. Ну а мы будем снаружи наготове.
Не знают еще в этом времени, что такое «автоподстава». Ну, Инночка, посмотрим, как ты мотороллером владеешь!

Москва, 14 сентября  
Василь Кузьмич Бакланов был образцовым советским служащим.
Происхождения пролетарского, согласно анкете (промолчим, что папа был сапожником-единоличником, кустарем, как бы назвали сегодня). Года рождения девятьсот второго, на Империалистическую не попал, в Красную армию был мобилизован в двадцатом, когда все уже к концу шло – оказавшись на польском, затем на врангелевском фронте, подвигов никаких не совершил, но и труса не праздновал, в комсомол вступил уже после демобилизации, в двадцать втором. Ни в каких оппозициях и уклонах не был замечен, но свою лямку тянул честно, был исправным исполнителем вышестоящих указаний, хотя и без собственной инициативы. С комсомольской перешел на хозяйственную работу, затем на партийную, и снова в народное хозяйство. Имел образование – Институт красной профессуры (отделение экономики), а также некоторый опыт общения с инженерами, от которых нахватался разных умных технических терминов, так что в разговоре мог попервости сойти за высокообразованного специалиста. Войну встретил директором завода на Урале (не гигант пятилеток, но и не самый мелкий), и честно пробыл на том посту до Победы, даже заслужив орден «Знак Почета». В сорок восьмом был переведен в Москву в наркомат, где и продвигался по служебной лестнице медленно, но верно, звезд с неба не хватая, но и в провалах не отметившись. И имел все шансы дослужить так до пенсии.
– Бакланов? – говорили в коридорах. – А, этот… Надежный товарищ, проверенный, никого еще не подвел.
А еще Василь Кузьмич был сибаритом и бабником – конечно, в той мере, в какой это не мешало работе и не могло вызвать нареканий вышестоящих. Любил домашний комфорт и уют (насколько это возможно было обеспечить), любил вкусно поесть, не чурался искусства (театра и всяких художественных выставок). Однако так и не женился – сначала было не до того, если завтра мировая революция, затем по ненадобности (если все просто, как стакан воды, то зачем связывать себя узами брака), ну а после – из эстетических соображений (наблюдая, как у друзей-приятелей очаровательные девушки, став законными женами, быстро превращаются в зачуханных расплывшихся теток). Потому имел привычку к постоянным «товарищам» женского пола (предпочитая в той или иной степени связанных с искусством и сильно моложе себя), причем на длительный срок – пока отношения не охладевали, тогда он находил новую пассию, однако же и с прежними старался не ссориться, будучи по натуре все же не злым и не подлым человеком. Честно платил за женские капризы, считая их неизбежным злом. Но никому не позволял себя оседлать – чтобы ЗАГС, прописка, дети, ответственность. Не мальчик уже, до пенсии не так далеко – ну так раньше жил, и дальше проживу, перемены часто к худшему бывают!
В это утро Василь Кузьмич ехал на службу – имея по должности привилегию, казенную «победу» с шофером. Погода была осенняя, не дождило, но было очень свежо, и листья уже опадали. И на душе была меланхолия, поскольку Ирочка Матвеева, прелестница из Театрального института, еще месяц назад заявила, что предпочитает определенность, то есть замуж, и если Василь Кузьмич еще не определился и «об этом не думал», то у нее самой уже есть кандидатура, какой-то капитан-лейтенант. Добавив при этом чарующим голосом, что, конечно, на ее взгляд, роль жены ответственного товарища из московского министерства не в пример заманчивее, чем соломенной вдовы, вечно ждущей мужа в каком-то дальнем гарнизоне, «так что решайся наконец, будь мужиком». Василь Кузьмич подумав, ответил: «Что ж, совет вам и любовь». Сказал вполне искренне, в память о всяких приятных моментах от прошлых встреч. Ирочка обиженно сказала «дурак» и исчезла с горизонта.
Жил Василь Кузьмич в «доме Минтяжмаша» на проспекте Мира. И ехал в наркомат (в мыслях называя так, хотя давно уже переименовали на царский манер) на улицу Герцена. Дорога была хорошо знакомой – поворот с Мира на Садовое кольцо, по нему до Цветного бульвара, затем улица Неглинная, и вправо на Моховую. Василь Кузьмич по пути успел бегло просмотреть газету, переброситься парой слов с шофером Гошей насчет только что завершившегося чемпионата СССР по футболу («Спартак» чемпион, в пятый уже раз, Симонян играл просто блестяще).
– Ух ты! – выдохнул вдруг Гоша. – Во дает!
Василь Кузьмич (сидящий на заднем сиденье, как подобает начальству) посмотрел налево. В крайнем левом ряду ехала девушка на мотороллере – косынка трепещет, модный «летящий» плащ без рукавов развевается сиреневым флагом от ветра и езды. Гоша, как подобает приличному водителю, терпеть не мог мотоциклистов, ездящих как саранча, которые, не признавая правил, могли возникнуть перед машиной как черт из коробочки, перестраиваясь сразу через несколько полос, или даже выскочить из пешеходной зоны – но это было совсем другое дело! Девушка ехала ровно, безупречно соблюдая ПДД и глядя прямо перед собой – так что Василь Кузьмич мог видеть ее изящный профиль. Когда они проехали Охотный ряд, девушка пошла на обгон… и край ее плаща зацепился за боковое зеркало «победы»! Василь Кузьмич услышал вскрик, а затем ткнулся лбом в спинку переднего сиденья, когда Гоша ударил по тормозам. И в довершение неприятностей раздалась трель милицейского свистка.
– Баба за рулем – жди беды, – сказал Гоша, – теперь протокол будут составлять. А я ж не виноватый, это она сама зацепилась! Если покалечилась, то точно прав лишат – доказывай, что не виноват!
Мотороллер лежал на боку. Девушка пыталась встать. Василь Кузьмич поспешил выйти, подошел, чувствуя себя обязанным помочь. Спросил:
– Что с вами? Подняться можете? Боже мой, вам ногу придавило!
– Я была бы вам благодарна, если поможете мотороллер приподнять, – ответила девушка (Василь Кузьмич отметил, что у нее мелодичный голос, как у певицы). – Ногу я подобрать успела, а вот платье – нет.
Поднатужившись, Василь Кузмич приподнял мотороллер. Девушка освободила край платья и встала.
– Третий день езжу, – сказала она, – думала, что хорошо научилась. И вот… Вы простите меня.
А она красивая. Косынку потеряла, темные волосы по плечам рассыпались. Тонкие черты узкого лица, синие глаза. Платье стыдливо одернула, чтобы даже коленей не показать. Но держится хорошо, не впадая в истерику. Или не понимает, что повезло ей, могла бы и шею сломать?
– Так, граждане, нарушаем! – подошел наконец милиционер. – Старшина Зимин! Кто шофер «победы», документики попрошу! Ай-яй-яй, гражданин, как же вы так, девушку сбили? Видели, что обгоняет, так пропустили бы ее, зачем боком прижимать?
И в самом деле бывало, что водители не пропускали вперед слишком наглых мотоциклистов, отжимая их назад при попытке обгона. Случившееся сейчас со стороны выглядело именно так – «победа» влево взяла, и девушка (по ее признанию, совсем неопытный водитель), испугавшись, не справилась с управлением. Гоша, конечно, возмутился, доказывая свою правоту, так что разговор пошел на повышенных тонах.
– Я виновата, товарищ старшина, – вмешалась в разговор незнакомка, – недавно совсем права получила. И движение тут в Москве более оживленное, чем у нас в Ленинграде, непривычно. Обгоняла вот, и зацепилась…
И добавила, обращаясь к Василию Кузьмичу:
– Товарищ, мой плащ верните, если вас не затруднит.
Василь Кузьмич сходил за накидкой, что все еще свисала с зеркала «победы». Галантно подал, как пальто даме: уж позвольте тогда за вами поухаживать, если такое случилось. Милиционер тем временем достал бланк протокола, сначала вписал данные шофера «победы», затем спросил права у девушки.
– Так, гражданка Лазарева Ирина Михайловна, тридцать четвертого года, Ленинград. В Москве прописаны?
– Пока у отца живу, – ответила незнакомка, – собиралась поступать в МВТУ Баумана, но не получилось.
– То есть не трудоустроенная пока? А кто ваш отец?
– Адмирал Лазарев. Михаил Петрович.
– Врешь, – изумился милиционер, – я в сорок третьем на СФ служил и товарища Лазарева, нашего Адмирала Победы, даже видел однажды. И слышал, что женился он тогда же, в августе, и не было у него никаких детей!
Девушка достала фотографию. Пожелтевшая, но можно различить – военный моряк на набережной, возле памятника, вдали шпиль Адмиралтейства виден. И надпись на обороте – «любимой Иришке». Только вместо даты – чернильное смазанное пятно.
– Я от первого брака дочь. Лишь недавно он меня нашел. А мама… нет ее больше.
– Он, – сказал старшина, разглядывая фото. Затем вытянулся и отдал честь. – Ну, раз пострадавших нет и матчасть тоже в порядке, то не вижу нужды в протоколе. Счастливой дороги, товарищ Лазарева, только впредь ездите осторожней и одевайтесь соответственно. А вдруг бы не расстегнулось – и знаете, что было с Айседорой Дункан?
– Папа меня убьет, – произнесла девушка, когда милиционер отошел. – Он добрый, но строгий. Если узнает, что я чуть не убилась, ездить запретит и мотороллер запрет в гараж. Спасибо вам, товарищ, что претензий не предъявили.
Улыбнулась и направилась к своему мотороллеру. Сейчас сядет на него и исчезнет навсегда.
– Ира, постойте, – вдруг сказал Василь Кузьмич, – если желаете, я бы мог посодействовать с вашим трудоустройством. Вы не против встретиться сегодня вечером, ну, скажем, в «Арагви», в семь?

Анна Лазарева.  
Через два часа  
– Что ж Инна, хвалю – сыграла блестяще. Мне из ЗИМа сам момент хорошо был виден – страшно даже, как ты на скорости и валишься на бок.
– Так, Анна Петровна, в армии этому приему моторазведчиков учат. При попадании под внезапный огонь, если нет времени и возможности развернуться, вот так в динамике затормозить, и на бок. На мотороллере даже проще, меньше риск, что ногу придавит. А у меня под юбкой наколенник из «чертовой кожи» был надет, так что я даже не оцарапалась. Только платье порвала.
– Ну, платье мы тебе возместим. И не страшно было?
– Немного совсем испугалась, что не успею накидку у горла расстегнуть, уже когда зацепила. Хотя пуговицы на живую нитку были пришиты – но совсем ослаблять нельзя, а то бы плащ могло еще до того ветром сорвать.
– И по психологии вышло очень убедительно. Сыграла ровно на грани – особу независимую, но в то же время нуждающуюся в поддержке. Помощь принимала, но сама не требовала.
– Так я подумала, какой бы у товарища Лазарева могла настоящая дочка быть, моих лет. Уж точно не кисейная барышня, не мямля – но и не грубая. Мне фотографию вам вернуть?
– Оставь пока – вдруг еще пригодится. Операция ведь не завершена.
– Если не секрет – а кто та Ириша, кому он писал? Вы ее знали?
– Нет. Это было давно, когда мы с Михаилом Петровичем не были знакомы. И что с ней сейчас, не знаю. Только фотография… завалялась!
– А еще я боялась, что засмеюсь. Глядя, как Ваня играет такого грозного милиционера, служаку, лицо кирпичом. Потому старалась, взгляд вниз, будто виноватая.
– Положим, смех – это нормальная реакция для той, кто только что чудом осталась жива. Но и так неплохо – он ведь тебя пригласил. А сегодня днем еще и узнает о повышении – и значит, вечером будет в отличном настроении и внутренне расслаблен.
– Ну, а если он захочет…
– На первом свидании? Инна, ну тут тебе даже играть не потребуется – ты советская девушка или какая-то, кто хоть за шведа замуж?
– Нет, вы что! А почему «за шведа»?
– Забудь. Одна давняя история.
– Ну, а если он еще после? Мы же с ним еще встретимся.
– А не будет никакого после через несколько дней. Или ты этому Бакланову боишься сердце разбить – так он уже тридцать лет так, мимолетные романы с дурочками крутит, как Казанова. «Дочь адмирала Лазарева» исчезнет, уедет обратно в Ленинград – так он назавтра новую кандидатуру найдет. Это если окажется непричастен – иначе, сама понимаешь…
– Ой, а что мне надеть? Чтоб покрасивше… И прическу, и украшения…
– В РИМ поезжай, там Люся тебя уже ждет. Доверься ее вкусу.
– А все-таки мне его жалко… Чем-то он на папу моего похож.

Василь Кузьмич Бакланов  
Назначен замминистра! Кто там сказал, что понедельник – день тяжелый?
Официальный приказ еще не вышел, но на самом верху сказали, дело абсолютно решенное. Бакланов принимал поздравления и даже ходил смотреть новый кабинет. День пролетел быстро, и в шесть Василь Кузьмич уже вызвал к подъезду «победу». Когда он примет новую должность, ему будет положен ЗИМ.
Он ждал напротив ресторана «Арагви» на Тверской (уже двадцать лет как Горького – но для коренного москвича прежнее название было привычнее). И смотрел вдаль, ища взглядом развевающийся сиреневый плащ – отчего-то думая, что Ира приедет на своем мотороллере.
– Добрый вечер!
Он обернулся. Ира стояла рядом. В длинном синем плаще без рукавов, надвинув капюшон на прическу (дождь уже начинал накрапывать) – неузнаваемая издали, такие накидки носили в этот сезон многие женщины, даже поверх пальто. С маленькой сумочкой и свернутым зонтиком в руках – и глядела на Бакланова с улыбкой.
– Я думал, вы чуть опоздаете, – сказал Бакланов. – А где же ваш мотоцикл?
– Мотороллер, – поправила Ира, – а я сейчас на метро, от «Сокола» до «Охотного ряда». Знаю, что девушкам прилично слегка опаздывать – но было бы невежливо заставлять вас ждать под дождем. Пойдем скорее – а то сейчас ливанет!
Столик уже был заказан. Бакланов просмотрел меню, протянул Ире.
– Сациви, чахохбили, суп харчо?
– Острого не люблю. А чахохбили – охотно.
– Вы давно в Москве?
– Недавно. Меня из Ленинграда зимой сорок первого вывезли. А мама там умерла. После я в детдоме была, в Ленинград вернулась уже после войны, там у мамы дальняя родня осталась. Я в училище поступила, ну а недавно меня отец разыскал. Я и не помнила его прежде – мама говорила, он в заграничной командировке. Теперь вот в Москве, с этого года.
Детдомовская – а манеры, как у дамы «из бывших», если посмотреть, как она за столом управляется. Одета в простое платье из ситца в горошек, сшитое по моде, с широкой юбкой и рукавами-«фонариками», в волосах серебряная заколка, серебряное колечко с темным камнем на левой руке. Впрочем, ленинградцы культурой отличались – да и мать у нее, наверное, не из пролетариев была?
– А кем была ваша мама? Простите, если вам трудно отвечать…
– Она преподавала музыку детям. И еще шила на заказ. Ну, а я отчего-то больше технику люблю. Потому и хотела в Баумана, а не МГУ или ЛГУ.
Точно, из бывших – Василь Кузьмич вспомнил одну свою знакомую из предвоенных годов, учительница рисования в школе, а говорили про нее, что бывшая княжна. Впрочем, сейчас это вовсе не предосудительно, с учетом политического курса. Наркоматы переименовали – а разговоры ходят, что и на штатской службе персональные чины введут, как в армии, или как при царе было. А что, «статский советник Бакланов» – звучало бы, но тс-с, о том пока лучше не вслух!
– Видел пару раз Анну Петровну, вашу приемную мать, она к нам в наркомат по делам приезжала. Очень строгая дама, которую даже побаиваются у нас все.
– Строгая, но честная. Подлости в ней нет совсем. Просто война опалила ее больше, чем меня, – вы знаете, что она у немцев в тылу воевала, у партизан? Меня приняла хорошо, ценные советы дает, всегда когда спрошу. И красивая – ей же в прошлом году лишь тридцать исполнилось. А выглядит еще моложе – было однажды, мы в Ленинграде еще на одно мероприятие пошли, так она там мою подружку изображала, и все поверили. А после, дома, вместе посмеялись.
Она была совершенно не похожей на прежних знакомых Бакланова – которые вели себя в диапазоне от «мой господин, мой повелитель» до истерик. А как равная, уверенная в себе (ну еще бы, с такими родителями), с незыблемым покоем внутреннего достоинства. И пахло от нее не «Красной Москвой», а чем-то терпким и незнакомым – когда Бакланов спросил, она ответила:
– Какие-то духи из «итальянской моды», мы с мамой одеваемся там.
То есть она Анну Петровну Лазареву уже мамой зовет?
Когда они вышли из ресторана, шел дождь. А Гоша не подъехал еще – и тогда Ира прикрыла Бакланова своим зонтом. Новомодный складной зонтик был рассчитан лишь на одного человека, и хлипкий, легко и часто выгибался на ветру, – но все же немного защищал от дождя. Чтобы уместиться под куполом, стоять пришлось вплотную друг к другу, лица совсем близко – как у той парочки в десяти шагах, кто явно целуются прямо на улице, прикрываясь зонтом не столько от дождя и ветра, сколько от посторонних взглядом.
– Теперь вы понимаете, Василий Кузьмич, почему я не на мотороллере сейчас? Ну как бы при езде, зонтик удержать? А плащ промокает, если дождь сильный, и еще в лицо на скорости бьет. Зато в хорошую погоду на двух колесах, как на истребителе – и видимость, и маневр.
– Ира, я могу вас попросить? – решился наконец Бакланов. – У меня послезавтра, в среду, компания старых друзей собирается, былое вспомнить, многие и с женами придут. А вы бы согласились стать на один вечер хозяйкой моего дома? И грязную посуду после гостей вам мыть не придется, в четверг домработница Алевтина Борисовна придет, серьезная такая дама в годах. А вам лишь поприсутствовать, себя показать рядом со мной.
Для «своих» из наркомата Василь Кузьмич проставлялся в субботу. Но после обеда позвонил Витька Косырев, из довоенных еще знакомцев, откуда-то уже услышавший про повышение, поздравил и намекнул, что для совсем своих можно бы собраться и пораньше. Сколько не виделись, сколько воды утекло – ну вот и обновим впечатления. Что ж, завтра не успеть, тоже подготовиться надо – а в среду, так вполне, часиков в шесть, ради такого можно и с работы чуть пораньше, благо все люди с транспортом казенным, не на троллейбусе добираться.
– Хорошо, Василий Кузьмич, – кивнула Ира, – диктуйте адрес. Я запомню, у меня память хорошая.
Во вторник на службе Бакланова ждал сюрприз. Когда он явился, в первом часу (что уже могло считаться опозданием – при официальном начале рабочего дня в девять, начальствующим лицам полагалось быть на месте не позднее четверти, ну половины двенадцатого, но Василь Кузьмич решил, что в этот конкретный день ему за это ничего особого не будет, даже если заметят), то сначала был удивлен присутствием в приемной пары коротко стриженных парней в штатском (которые делали вид, что на Бакланова не обращают ни малейшего внимания), а затем секретарь-машинистка Светочка пролепетала: «А вас, Василь Кузьмич, в вашем кабинете уже больше получаса ждут». А поскольку входить в кабинет в отсутствие владельца полагалось лишь в одном известном случае (ну кроме техперсонала), то Бакланов открывал дверь на негнувшихся ногах. Хотя вроде арестовывать его не за что – да и повышение тогда не укладывалось бы ни в какие рамки!
В кресле (не том, что за столом хозяина кабинета, а одном из «гостевых») сидела женщина, красивая, модно одетая, и смотрела на Бакланова изучающим взглядом. Анна Петровна Лазарева – у которой, по слухам, в сумочке лежит грозная бумага с подписью «И. Ст.», – а ее право непосредственного доклада Самому никто из собеседников Бакланова сомнению не подвергал.
– Доброе утро, Василий Кузьмич. Простите за визит без предупреждения. Вы уделите мне пять минут, не по государственному, а по личному делу?
Бакланов выдавил из себя – да, конечно. И опустился в свое законное кресло. Лазарева продолжила:
– Ира мне все рассказала. Она добрая девочка, привыкшая любого человека считать хорошим, если только он не фашист, не бандеровец и не бандит. Очень независима и упряма – даже я для нее не авторитет, и меня она слушает не всегда. Особенно если ей запрещать, заставлять делать то, с чем она не согласна – тогда она из противоречия сделает наоборот. Что ж, она уже взрослая, и за себя отвечает. Но, хотя она мне не родная дочь, мне очень не безразлична ее судьба. Потому, если ее обидят, то обижусь я. Имейте это в виду, Василий Кузьмич – ведь вы завтра пригласили ее к себе на вечер?
Бакланов лишь кивнул, обозначив, что все понял. Лазарева легко встала:
– Что ж, не смею больше отнимать ваше время, – и направилась к двери. Остановилась, обернулась и добавила: – А еще Ира не переносит пьяных. И сама пьет лишь совсем легкое вино, и очень немного. Помните и об этом, Василий Кузьмич, – если не хотите уронить себя в ее глазах.
То есть Лазарева ничего не имеет против того, что Ирина завтра будет королевой вечера? Но обеспокоена, чтобы с ее дочкой ничего не случилось – вполне обычное желание любой матери, даже приемной. Будет обижена – ясно, что за этим последует, причем строго по закону: имея желание и возможности Службы партийной безопасности, любого можно рассмотреть под микроскопом и найти хоть что-нибудь, если ты не святой, тут не только повышение не утвердят, легко из Москвы в провинцию вылетишь, а то и что-то подсудное возникнет. Вот ведь попал, как кур во щи! Про Лазареву говорят, что ее были слова: «Если тебя огорчили, плакать должен тот, кто в этом виновен». Запросто могут «аморалку» приписать, хотя и редко такое случается, для того надо быть распоследним мерзавцем, вроде того как «бросил с ребенком, имея еще и жену», да чтоб заявление пострадавшая написала и до самого верха дошло, – но кто сомневается, что при большом старании и Ирочку Матвееву найдут, и всех, кто до нее, и уговорят написать жалобы как положено, затем партийный суд, и партбилет на стол, карьера рубится напрочь, хоть поваром в ресторан идти работать. С другой стороны, положение можно и с пользой для себя обернуть, он ведь Иру обижать вовсе не собирается. И в любом случае хотел бы ее увидеть завтра – да и приглашена она уже, и отказ воспримет как обиду.
Василь Кузьмич не заметил, что, входя в волнении, он не прикрыл за собой дверь кабинета (а видела ли это Лазарева, оставалось неизвестным). А в приемной Светочка напрягала ушки – и, едва гости ушли, под первым же предлогом бросилась разносить новость по подружкам, так стремительно цокая каблучками по коридору, что юбка-клеш раздувалась на бегу. Никто ведь не предупредил, что это секрет, не брал подписку – значит, можно? В итоге к концу дня все министерство знало, что «наш Бакланов, оказывается, орел, дочку самой Лазаревой подцепил – ну, теперь он или высоко взлетит, или крылья обломает».
А еще он не узнал, что первоначально сборище намечалось дома у того же Витьки – но у него, как назло, случилась неприятность: у соседей сверху прорвало трубу, и привести квартиру в подобающий вид получалось никак не раньше пятницы. Что категорически не подходило одному из гостей (как и встреча в ресторане). Так что «у Бакланова – а отчего бы и нет?»
В среду Василь Кузьмич отпросился со службы в четыре, и на весь вечер – так как срочных незавершенных дел не было, дали добро. Ровно в шесть раздался звонок в дверь. Ира вошла, такая нарядная, в широкой шляпе с вуалью, скрывающей лицо, – сразу наполнив прихожую шелестом платья и запахом итальянских духов. А Бакланов стоял перед ней без пиджака, закатав рукава рубашки и повязав передник. С кухни доносился аромат чего-то жарящегося.
– Василий Кузьмич, вам лишь поварского колпака не хватает! Вы готовите сами? А как же ваша домработница?
– Иногда, – ответил Бакланов, – для своего удовольствия, это называется «хобби». Вы считаете это чем-то неподобающим?
– Нет, что вы! – ответил Ира. – Просто удивилась. Хотя слышала, что все великие повара – это мужчины. Как, например, месье Оливье, в честь которого назван мой любимый салат.
– Вы на мотороллере приехали? Надо тогда распорядиться, чтобы его поставили во двор, за ворота, а то как бы не…
– Василий Кузьмич, ну как бы я на мотороллере, и в этой шляпке? Ее сдувает так легко! Фасон мне нравится – но надеть можно лишь в полный штиль, или когда я не одна, а с кем-то, кто будет за ней постоянно бегать…
Тут Бакланов ощутил укол ревности. Хотя такая красивая девушка наверняка не испытывает недостатка в поклонниках.
– …или когда кто-то на машине подвозит, как меня сейчас, папин офицер-порученец, – продолжила Ира. – Однако же поспешим на кухню, а то, чувствую, у вас там что-то подгорает!
Она сняла шляпу, сбросила «летящую» накидку (Василь Кузьмич принял галантно), под ней оказалось синее шелковое платье с очень пышной юбкой, без рукавов, плечи полуоткрыты, большая искусственная роза приколота на груди. И колье с бриллиантом (ценой с «победу», как Бакланов определил). А на пальце то же серебряное колечко, что было в ресторане.
– Колье мне Анна Петровна одолжила. А колечко – это память, мамы моей настоящей. У вас фартук найдется еще один, чтоб мне платье не испачкать? Шесть уже – скоро гости придут, а у вас, вижу, не готово еще? Ой, Василий Кузьмич, да что же это такое – красное вино, и по графинам не разлито! Неужели вы не знали, что его не только охлажденным подают, но и чтобы воздух через широкое горло, тогда аромат особый? Так аристократы пили, в прежние времена, – они, конечно, эксплуататоры и кровопийцы, но в вине знали толк.
Кухонных забот было совсем немного – лишь снять с плиты, разложить по тарелкам и поднести на стол.
– Если бы вы, Ира, сказали, что любите салат оливье, то я бы его приготовил, не такой, конечно, как сам месье, унесший секрет с собой в могилу, но по настоящему его рецепту. Куда входят, вместо вареной колбасы, рябчики, телячий язык, паюсная икра, отварные раки, как во времена Гиляровского. Рецепт известен – только после смерти самого Оливье ни у кого не получалось так же вкусно, выходило что-то похожее, а не то. Ну, а в советское время уже возник вариант облегченный – вареная «докторская», и никаких рябчиков. Но я бы мог для вас оригинальный приготовить, все ингредиенты достать, у меня в ресторации знакомство есть.
– Как интересно, Василий Кузьмич! Я вижу, тут у вас целая полка книг по кулинарии, судя по обложкам. А это что, техническая литература? И на немецком языке тоже есть.
– Память о прошлом увлечении.
Когда-то давно Вася Бакланов мечтал стать электриком, или даже радистом. И даже, в начале тридцатых, собственноручно (по схеме из журнала «Радиофронт») собрал телевизор (вернее, приставку, которую надо было к радиоприемнику подключать – кто помнит сейчас, что было и такое?). Но времени катастрофически не хватало, и на настоящее образование тоже, лишь из случайно попавшей литературы что-то перехватить. А после войны технические книги на немецком везли в огромном количестве – и знакомые из Германии, и в букинистических магазинах было навалом. И Бакланов собирал свою коллекцию – как память о той давней и несбывшейся мечте.
– «Справочник инженера» Хютте, оба издания, и наше довоенное, и немецкое, четырехтомник! Техническая энциклопедия, второе издание. Справочник физических, химических и технологических величин, восьмитомник с двадцать седьмого года. «Гидроаэромеханика» Прандтля, оригинальное издание, с которого наш учебник переведен. Вы и этим интересуетесь, Василий Кузьмич?
Бакланов кивнул – ему стыдно было признаться, что он покупал трофейные книги, ориентируясь на рисунки, чертежи и схемы и не понимая языка.
– А вы, Ира, разбираетесь и во всем этом?
– Ну, Василий Кузьмич, у меня еще в школе по немецкому была пятерка. После Анна Петровна со мной занималась, а она по-немецки свободно. И я все же пыталась в Бауманку поступить, учила много. Но такое, как у вас, не во всякой библиотеке увидеть можно!
Бакланов хотел сказать: «Буду рад видеть вас и в будущем у себя в гостях. Или давать вам книги для экзаменов и работы», – но тут в дверь позвонили: гости начали наконец собираться. Первым пришел Мишка Мацевич (однокашник еще по курсам политграмоты, двадцать третий год), затем Яша Сугробов, Веня Седлер (вместе в партию вступали в двадцать седьмом) – когда-то вихрастые мальчишки, желающие умереть за мировую революцию, сейчас солидные дядьки, обремененные и пузом, и семьей, жену Мишки Аглаю, комсомолочку с питерской Первой табачной фабрики, Бакланов тоже знал с довоенных времен, с остальными встречался на таких же посиделках. Гости все прибывали, их было больше десятка, и это не считая жен, вся вешалка в прихожей была занята пальто, накидками и плащами.
– Хозяину дома – дружеский привет!
– Василь Кузьмич, поздравляем с повышением!
– И я вижу, у тебя новая хозяйка – представьте меня ей!
Бакланов заметил, как Ира чуть скривилась при этих словах. И шепнул ей: «Не обращай внимания, Мишка всегда был на редкость толстокожим». А так он отличный парень, честный и принципиальный – в тридцать седьмом бумагу писал наверх, говоря, что его друга неправильно обвинили и не виноват тот… И в войну в артиллерии служил – сейчас снова по строительной части. И кстати, говорят, что в фильме, где в прошлом году Смоленцева снималась, герой-прораб с Мишки списан. Ну, а Аглая лишь сейчас такая солидная дама на вид, а прежде истинной комсомольской секретаршей была, делегаткой какого-то съезда. Времена тогда были другие, голодные и беспокойные…
Последним пришел Витька, и не один. С ним был тот, кого Бакланов впервые увидел еще в двадцатом, на польском фронте под Замошьем. С кем вместе потом на Врангеля шли, затем в двадцать восьмом пересекались, в тридцать шестом, и последний раз, коротко совсем, три года назад. Комиссар, Андрей Иванович, лишь чуть старше самого Бакланова, но в том далеком двадцатом уже с орденом Красного Знамени на груди (тогда это было как сейчас Золотая Звезда). В тридцать шестом он уже был «двухромбовым», в каком же чине сейчас, и представить страшно! И служит, как понял Бакланов, то ли в МГБ, то ли в военной разведке – первое все ж более вероятно, раз в штатском пришел.
Сначала гости воздали должное кулинарным талантам хозяина – конечно, на столе не все было творением рук Василия Кузьмича, но самые деликатесы. Когда обстановка стала непринужденной, в том числе и от выпитого вина (о, графины – как графья пьем, это кто такое придумал?), причем Ира лишь чуть пригубила, завязалась беседа. Сначала обсуждали дела карьерные, и так известные большинству давно знакомых друг с другом людей. Женщинам это быстро надоело, и они, собравшись в углу вокруг дивана, образовали свой кружок, до Бакланова долетало оттуда:
– …у Марьи Сергеевны и Ипполита Петровича дочка не поступила в МГУ. Мальчику пришлось бы в армию – ну а девочка дома побудет еще год. Вы ж понимаете, закон о тунеядстве на практике к детям нашего круга… да, с мальчиками строже, ну а дочка приличных родителей – это совсем другое дело!
– …говорят, в Париже сейчас носят юбки до колена, и узкие, в обтяжку. Из экономии, чтобы ткани шло меньше. У нас тоже с войны всего девять лет прошло, но «солнце-миди» считается статусно, по крайней мере тут в Москве и в Ленинграде. А у французов – неужели у них настолько плохо, с этой индокитайской войной, что обнищали все?
– Так Париж – город контрастов. А мода «от Диора» – это иллюстрация к ужасам капитализма: роскошные наряды для богатых, экономия для тех, кто бедней.
– А мне нравится новый фасон «трапеция», клеш прямо от плеча. Идет всем, даже когда талии нет. К нему накидка нужна не «летящая», а классическая. И обязательно широкая шляпка, чтобы силуэт уравновесить. Только в ветер надо все это двумя руками держать.
– Ох, девочки, о чем говорим? Двадцать лет назад и представить не могли. Бедствовали, голодали, за старшими донашивали. Зато теперь хорошо поживем – и дети наших бед знать не будут.
Ну, а мужская часть компании скучковалась у другого края стола, хотели вообще в кабинет перейти – но пока на столе еще что-то несъеденное осталось… И вели совсем иной разговор.
Сначала, как водится, выпили еще раз – за Сталина, за Родину, за Победу, за тех, кто не дожил. Не водку, все то же красное вино – Бакланов заметил, что Ира лишь пригубливала, не пила, она единственная из женщин осталась в чисто мужской компании, даже Аглая (комсомолочка со стажем, а сейчас партийный секретарь немаленького московского завода) увлеченно обсуждала дамские моды. Товарищи поглядывали на нее с некоторой настороженностью, все ж она была пока еще не «своя». И Бакланов решил разрядить ситуацию, сказав:
– Представь, Ириша, Андрей Иванович видел Ленина! Был делегатом того самого съезда комсомола, где Ильич указал «учиться, учиться и учиться».
– Ой, правда?! – воскликнула Ира. – Расскажите, Ильич был похож на артиста Щукина, из фильма про Октябрь? А он и в самом деле так картавил? И мог по-простому к вам подойти, обратиться, спросить о чем-то?
И она кокетливо поправила на груди шелковую розу.
– Ира, вы ведь комсомолка? – спросил Андрей Иванович (Ира кивнула). – Тогда скажите, как вы понимаете слова Ильича про необходимость учиться? И про то, что каждая кухарка должна управлять государством.
– Конечно же, современной науке, в наш научно-технический век, – бойко ответила Ира, – и каждая кухарка должна понимать, как управляют государством, чтобы осознанно, а не слепо, следовать принятым партией решениям. Нас учили так, а у меня по марксизму пятерка была!
– Ленин вкладывал в эти слова совсем другое, – произнес Андрей Иванович, – вы слышали такое понятие – демократический централизм? По замыслу Ильича, править должен весь народ, избирая самых достойных в Советы всех уровней, от районного до Верховного, и этим Советам должна принадлежать вся власть. Для повседневной же, текущей работы, Советы должны назначать постоянно действующие комитеты и комиссии, члены которых на это время (и только на это) освобождаются от работы по прежней профессии, получая ту же зарплату. Вот как должна была выглядеть подлинно советская власть, участвовать в которой через выборы будет любая кухарка. Руководящая же роль партии должна была выражаться в том, что товарищи, избираемые в Советы, в Комитеты и комиссии – самые сознательные, самые заслуженные, самые лучшие народные трибуны, – само собой, обязаны быть членами партии, как же иначе? О власти же партийной бюрократии у Ленина нет ничего!
– Ой, а вот не пойму что-то, – сказала Ира, – в армии ведь нет, чтобы солдаты командиров выбирали? Даже лейтенанта три года учат, ну а полковника или генерала – это и представить страшно, сколько. А ведь заводом управлять или городом – это, наверное, не проще, чем полком, или даже дивизией? И разве можно всех кухарок обучить, чтобы они могли так справиться?
– Говорят же, ум хорошо, а много лучше, – ответил Андрей Иванович, – с этим вы согласны? Верно, один кто-то и ошибиться может по неумению или неопытности, так кто-то его поправит, если коллектив.
– Не согласна! – заметила Ира. – Ведь один академик или профессор может изобрести что-то такое, что и тысяча необразованных не придумают.
– Опять ставите все с ног на голову, – начал раздражаться Андрей Иванович, – впрочем, для женщины, да еще в ваши годы, простительно. Конечно, сложные вопросы должны решать специально обученные люди. Но отвечать за результат своего труда они должны перед трудящимися массами, перед простым народом. В лице его представителей, выбранных в Советы.
– Так нам рассказывали на истории, так в Испании было, когда там наши с Франко воевали, – не унималась Ира, – обсуждали и спорили, где завтра будут наступать. А фашисты слушали и подготовиться успевали. Я вот не пойму, какие обсуждения могут быть – приказа на войне? А наша страна ведь с самого семнадцатого года как осажденная крепость – в любой миг на нас напасть могут, чтобы снова буржуев на нашу шею посадить.
– Ира, вы ведь умная девушка, политически образованная, комсомолка. И понимать должны: да, пока на нас напирает безжалостный враг, мы должны быть неприступной крепостью. Но как только мы победили, кончилась война – не нужно уже осадное положение с комендантским часом. А у нас, вы заметьте, и следа нет, чтобы ослабить.
– Как же нет? – удивилась Ира. – Конституцию приняли. Да и разговариваем мы сейчас…
– Конституцию – в декабре тридцать шестого, – ухмыльнулся Андрей Иванович (и его усмешка показалась Ире злой, даже враждебной), – и видите, даже вы сейчас боитесь договорить. Верно, что-то разрешили – те, кто вчера запрещал и карал, и все они на своих местах сидят, и так же могут обратно все перекрыть. Двадцатый съезд партии прошел – как бенефис вождя и аплодисменты зала, или не так было, я ошибаюсь? Вы все, что сразу отвернулись, – а Ильич говорил: критикуйте меня, если я неправ, чтобы не зазнавался! Сытость не путайте со свободой – дачи разрешили, машины, отдельные квартиры поощряются – вместо домов-коммун!
– Андрюх, ну ты тоже не перегибай! – вставил Мишка Мацевич. – Вот пришлось мне в тридцать восьмом в таком доме жить. Семь этажей, система коридорная – и комнатушки размером с купе вагона, две койки и столик, и поесть приготовить негде, обедать лишь в столовую на первый этаж. Так и воду на этажи не подают, туалеты в подвале, как и душевые, а лифта нет – как захочешь, так с седьмого этажа беги, и назад. Руки бы пообломать тому, кто такое придумал! Жильцы все на взводе, особенно по утрам, как на работу надо, не то что до мордобоя, до поножовщины доходило, такое вот воспитание коммунистического общежития.
– А вот тут нечего на зеркало пенять, если рожа кривая! – резко ответил Андрей Иванович. – Или вы считаете, если мещанское мурло по отдельным квартирам распихать, оно мещанским мурлом быть перестанет? Если мы тысячи лет при эксплуататорском строе жили, от фараонов до Николашки, когда человек человеку волк, и думаете, это сразу исчезнет? И как, по-вашему, квартирами и дачами это перевоспитаешь – или же учить людей коммунарами быть, да, и принуждением тоже, если уговоров не слушают. Задумка с домами-коммунами правильная была – идея в том, что люди, между собой договариваясь на общей кухне и других местах, учились жить сообща, друг другу уступая. Но пустили дело на самотек – а надо было как в Китае, у них там над каждым десятком домов старший поставлен, с правами, как взводный над рядовыми, – и сам перед старшим над сотней отвечает. Так и у нас должно бы, старший над квартирой, с правой наказания, старший над этажом, управляющий домом, кварталом – лет десять бы, и привыкли все, жили бы в радости и с песнями. А что туалет и душ в подвале – так подумай, насколько дороже было бы все на этажи, а тем более в каждую квартиру провести, и какая выгода выходит в масштабах всей страны. Что означает – больше домов будет построено, куда заселятся те, кто раньше ютились в землянках и сырых подвалах. Ну, а по лестнице побегать – так это как физзарядка, забота о здоровье.
– Мне бегать тяжело, – заметил Мацевич, – это молодым в радость.
– Конечно, для заслуженных товарищей должно быть исключение, – ответил Андрей Иванович, – как Ильич, о стране думая, сделал выговор коменданту Кремля за неисправный лифт: «Есть сердцем слабые, для коих опасен лестничный подъем». Вас, товарищ, никто из отдельной квартиры выселять не будет – поскольку заслужили. Но вы же не будете отрицать, что беспартийным массам до нашего уровня еще расти и расти?
Мацевич промолчал, лишь пожал плечами. Андрей Иванович снова обратил взгляд на Иру.
– Ленин называл мелкобуржуазную стихию более опасным врагом коммунизма, чем капиталисты и помещики. Поскольку этих персон истребить легко, а инстинкт собственничества внутри нас взращивался тысячелетиями. Принцип материального поощрения следует применять к тем, кто уже сознателен – иначе получим массу мещанского мурла в отдельных квартирах, с машинами и дачами. Вам что, смешно?
– Ой, простите, – ответила Ира, – я просто представила очередь в магазине за чем-то вкусным. И голос продавца: «Коммунисты, вперед».
– Вот не надо демагогии! – сказал Андрей Иванович. – Хорошо, если вам не нравится формулировка, скажем иначе: более сознательные товарищи заслуживают большего материального поощрения. Ну, а для менее сознательных и могущих подвергнуться буржуазному разложению должны применяться награды, направленные именно на воспитание коммунистического сознания – как переходящие вымпелы, знамена, медали. Или в вашем примере, товарищ (тут он взглянул на Мацевича), объявление «квартирой коммунистического быта» или «лучшей квартирой на этаже», аналогично для этажа в доме и дома в квартале. Ладно, можно и ценный подарок вручить, часы или ботинки. Но уж точно не автомобили – вы представьте, что тогда будет на улицах твориться, когда вся Москва, сколько тут миллионов населения, и каждый на своей «победе» или даже «москвиче» выедет, сколько это народному хозяйству обойдется, и какой дикий расход бензина. Ира, вам опять смешно?
– Да нет, что вы! Просто вспомнилось, как раньше говорили, что в большом городе все будет завалено лошадиным навозом. Не зная еще, что автомобили, трамваи и метро изобретут. Только вспомнить не могу, кто это сказал – но, наверное, тоже умный и известный человек. Ой, а вдруг и Ленин тоже ошибался в чем-то – он ведь все-таки не бог всезнающий, мог чего-то не предвидеть, что уже после него стало?
– Ира, я не понимаю, вы что, всерьез беретесь править Ильича?
– Так, простите, вот слышала я, что в Китае принято, что творить новое и иметь свое мнение может лишь патриарх, глава Школы. А у нас, европейцев, еще от древних греков «состязательное» мышление, когда любой имеет право свое решение предложить. Ну и что стало с Китаем от такого подхода? Они ведь порох первыми изобрели – а пришли англичане и быстро их завоевали.
– Ну что ж, давайте тогда спорить. В чем, по-вашему, Ленин был неправ?
– Да хотя бы в «праве наций на самоопределение» – помните, что в Киеве было девять лет назад? Когда не только враги, бандеровцы, но и наш же первый секретарь себя «царем всеукраинским» вообразил! А Финляндия, Эстония, Латвия – никогда ведь самостоятельными государствами не были. И товарищ Сталин ведь тогда уже предлагал – только автономии, а так: Киевская область, Рижская область, и никаких союзных республик. Вот и разгребаем только сейчас…
– Ира, то, что вы описали, называется иначе: имперская политика. Кстати, мне одному кажется, что сейчас наш Советский Союз, первая в мире республика труда, стала на бывшую Российскую империю походить, и чем дальше, тем больше? Министерства, погоны, даже милиция как царские городовые стала на вид. И слышал я, вот не смейтесь, уже собираются и на штатской службе классные чины ввести, как Табель о рангах – секретари, советники, комиссары. Может, так оно и проще империей управлять. Да только тогда, при Ильиче, пролетарии даже капиталистических держав в нас свое подлинное отечество видели, и «руки прочь от Советской России». И мы тоже ждали, что будет Всемирный Советский Союз, «а может быть, к пятнадцати гербам – гербы добавятся другие». А теперь что мы можем предложить – идти под руку нового русского императора? Ладно, Монголия, которую ни одна страна в мире так и не признала, кроме нас. Или Словакия, которой товарищи из ГДР большую свинью подложили, по плебисциту Судеты себе признав, соседей-чехов обкорнав до нищеты. И вышло для словаков, или пытаться выплыть с балластом (причем оный балласт себя в связке главным считает – чехи и раньше на словаков смотрели как европейцы на азиатов), или выплывать самим (видя пример соседней Польши, где черт знает что творится), или идти под ГДР (так общей границы нет), или в СССР союзной республикой, вот и выбрали они… Теперь, я слышал, следующие кандидаты – Болгария, Маньчжурия, Корея, – что из этого выйдет, еще вопрос. Вам не кажется, что сидение на двух стульях получается – если мы империя, то это больше для обороны, для сохранения существующего порядка подходит, а если мы ведем экспансию вовне, то нам новоприобретенные товарищи, партнеры нужны, а не подданные? ГДР и Италия сейчас тихо сидят, потому что виноватыми себя чувствуют, а когда забудут? А в Польше уже бурлит, того и гляди новый бунт начнется: «Ограбили нас – и на западе отрезали, и на востоке». В Югославии черт знает что творится – хорваты и сербы друг друга режут и вместе требуют от болгар Македонию вернуть, снова югославской сделать. А с Германией – я понимаю, что «фашисты гады», однако в Австрии, Судетах, западных польских землях плебисцит, ну а в Кенигсберге о том и речи не было, мы себе взяли, без всякого обсуждения, даже не озаботясь придумать предлог, ну а населению – или принимай наше гражданство, или дранг нах фатерланд, а ведь вспомнят немцы эту обиду даже лет через сто. От Норвегии отобрали север – с имперской точки зрения, хорошо, а с более далекой – мы отношения со всей Европой испортили на века, теперь на нас до конца времен не как на освободителей, а как на агрессоров будут смотреть, и когда-нибудь этот счет еще предъявят.
– По-вашему, мы не должны были Нарвик брать? – спросил Веня Седлер.
– Если уж взяли, то не как новая империя! – ответил Андрей Иванович. – А как Всемирный Советский Союз! Германская ССР, Итальянская ССР, Норвежская ССР, Маньчжурская ССР, да хоть Китайская ССР. И никаких вопросов бы не возникло – все четко и ясно. Курсом на Всемирный СССР, лет через сто, двести. А что выйдет из того, что сейчас – не знаю. Ослабнет твердая рука в Москве, и развалится все с треском – не удивлюсь, если даже Украина захочет уйти. Мы выжить можем, только если внутри все в кулаке держать, а вовне идти вперед железной поступью – иначе погибнем. И без подлости, предательства – никогда не задумывались, что «свой интерес» очень часто с предательством соседствует, ну а правда, идея, напротив, нередко требует против своей выгоды поступить? А как назвать, что мы белогвардейцев простили – забыли белый террор, тотальные расстрелы, «баржи смерти»? Деникину дозволили вернуться и даже привлекали к написанию истории Гражданской войны – а дальше Колчака реабилитируем, который из сибирских мужиков ледяные статуи ставил верстовыми столбами? Сейчас в Маньчжурии, в Словакии, в Норвегии сынков белоэмигрантов, а то и их самих, к службе привлекаем, – а на КВЖД так вообще оружие им доверили в качестве так называемых «охранных батальонов», причем и комсоставом там часто тоже они. На офицерских должностях, в частях, считающихся принадлежащими Советской армии – то есть лет через десять, какой-то беляк может, до высоких погон дослужившись, нашими солдатами командовать? С Франко сейчас вроде как мир и дружба – против которого наши пятнадцать лет назад и с гранатой под танк, и на амбразуру, себя не жалея – вот представьте, как бы мы сегодня с недобитым Гитлером торговали? «Имперские» интересы – это предательство не только мировой революции, но и тех, кто жизни за нашу великую идею не жалел. И это все забыть, врага простить – потому что сегодня выгодно стало? Коммунизм на плюшки размениваем – да, какую-то сиюминутную выгоду получим. Вот только никогда больше мировой пролетарий не увидит в нас своих и за нас не вступится.
– А где этот пролетарий в сорок первом был, – спросил Яша Сугробов, – когда мы ему из окопа: «Эй, геноссе, я арбайтен, нихт шиссен», а он в ответ тебя из «шмайсера»: «Я-то арбайтен, а вы унтерменши и будете мои рабы!» Может, и правду сказал товарищ Сталин, что нет у СССР более верных союзников, чем собственная армия и флот?
– Во-первых, это первым сказал не товарищ Сталин, а император Александр Третий, который брата Ильича повесил. Во-вторых, своя армия – это, конечно, союзник, да только в оборонительной войне – или вы надеетесь весь мир завоевать? Ну и чем тогда это лучше Гитлера? В-третьих, касаемо вашего примера, а что ж вы забыли, как в двадцать третьем мы первыми предали германскую революцию, восставший Гамбург, в обмен на сотрудничество с германским капиталом, да, выгодное тогда для нас – вот только германский пролетарий этого не забыл.
– В двадцать третьем нам надо было через Польшу пройти, – вставил Мишка Мацевич, – а как бы это вышло, мы там в двадцатом уже получили. Вместо «даешь Варшаву, даешь Берлин».
– Проиграли одну битву, а не войну. И уже тогда могли бы на мир не идти, а перегруппироваться, собраться и добить польскую сволочь. Уникальный шанс упустили – представьте, как бы по Европе, по всему миру полыхнуло, когда конармия Буденного, да по берлинским мостовым? И в двадцать третьем могли бы решиться – да, трудно было, но панам тогда еще труднее. И кстати, в итоге получили головную боль с западными областями, – а присоедини мы их тогда, не было бы никаких бандеровцев. Но главное – мы мировому пролетариату показали свое истинное лицо. Идея – она или есть, или нет, нельзя ей следовать избирательно, вот здесь за нее, а здесь ее в карман засунем, чтобы не мешала. Потому что тогда это уже не идея, а маска для оправдания собственного шкурничания. И оттого, что она стала государственной политикой, она не делается правее. Вот вы, Ира, поставили вопрос – не мог ли Ленин ошибаться, раз не всеведущий бог? А я вам верну – а отчего вы считаете, что товарищ Сталин не может ошибаться? Пусть даже искренне радея за СССР – но подменяя державными сущностями коммунистическую идею.
– Так это ж очевидно, – ответила Ира, – Ленин умер и никак не мог видеть, что будет через тридцать лет после него. А товарищ Сталин живет, все знает и руководит. Я не пойму, Андрей Иванович, вы себя умнее, чем он, считаете? Хотите нам доказать, что товарищ Сталин неправ, а вы правы?
Тут за этой стороной стола повисло молчание. Даже при нынешней терпимости к дискуссиям существовал предел, который настоятельно не рекомендовалось переходить.
– Заметьте, Ира, что это вы сказали, а не я, – заявил Андрей Иванович, – я же лишь хочу заметить, что Сталин – это, без сомнения, целая эпоха в истории нашей страны, которая, однако, уже уходит. Ильич умер в пятьдесят четыре года, дорогому Иосифу Виссарионовичу уже семьдесят четыре. И что будет после? При всей гениальности нашего вождя, он создал всю политическую систему исключительно под свою личность – или вы можете сейчас представить кого-то на его месте? Он окружил себя исключительно исполнителями своей воли, талантливыми, энергичными, но не более чем исполнителями…
– Разное говорят, – вставил слово еще кто-то, – про тех, кто в Совет труда и обороны входит. Что будто бы какие-то инициативы от них.
– И это тоже характерно, – ответил Андрей Иванович, – строго говоря, что это за Совет, которому по факту принадлежит вся власть в СССР, не ЦК, не Политбюро, не Верховному Совету, а вот этому органу, созданному по единоличной воле вождя? Вот вы, товарищи, в этот Совет кого-то избирали? Согласен, что Государственный комитет обороны в войну был необходимостью – но что, теперь по поводу каждой войнушки нам в собственной власти осадное положение вводить? И подумайте над вопросом, а нужен ли единоличный вождь в мирное время? Или все-таки решать должен коллегиальный орган, во избежание ошибок. Нет, я не призываю ни к чему такому, а говорю исключительно о времени, когда товарищ Сталин уйдет естественным путем. И чем ставить на тот пост заведомо слабейшую фигуру, не лучше ли будет коллегия из наиболее достойных? Конечно, для оперативных вопросов можно поставить кого-то главноответственного – хоть президентом его назовите, по образу других стран. Но самая высшая власть должна быть строго по ленинским нормам – Верховный Совет, куда входят в обязательном порядке все члены Политбюро.
– А если не выберут? – не унималась Ира. – Вот захотят и проведут не того?
– Девушка, вам знакомо такое понятие, как партийная дисциплина? Во-первых, раз партия у нас руководящая и направляющая, то вполне разумно требовать, чтобы быть избранными на все руководящие посты имели право только ее члены. Подобно тому, как Маркс пример приводит, что в девятнадцатом веке в Европе быть избранными мэрами или еще кем-то по закону имели право лишь «лица, имеющие чин офицера или сержанта запаса». А во-вторых, если выберут «не того», как вы сказали, то этот товарищ уступит свой мандат тому, кого партия сочтет достойным. Аналогичный механизм – и для всех прочих Советов, на всех уровнях, чтобы председателем был первый секретарь, обкома или райкома. А если народ не примет – значит, налицо упущение, надо меры принимать. Ира, я вижу, вы с чем-то не согласны, что-то еще сказать хотите?
– Да нет, я лишь вспоминаю китайское «чтоб ты жил в эпоху перемен», – произнесла Ира, – и чтоб при этом не было… Вот даже про семнадцатый год – мне жалко, что ценные люди для нашей страны были потеряны, как Сикорский, Зворыкин и много других. Что много материальных ценностей погибло, причем без пользы для дела – сколько мы после исправляли, борясь с разрухой? Что территории были потеряны – которые после с кровью возвращать пришлось. И вот думаю: это обязательно, чтобы перемены, даже самые справедливые и лучшие, шли с потерями для страны, для народа? По мне так: меняйтесь, перестраивайте, но с главным условием – не навредить!
– Как все замусорено в вашей очаровательной головке, – с сожалением сказал Андрей Иванович, – вы «Синие кони на красной траве» смотрели? Если нет, то рекомендую – не знаю, произносил ли Ильич в реальности ту фразу про советскую власть и что в ней существительное, что прилагательное, но суть схвачена очень верно. Вам, Ира, повезло родиться в коммунистической стране – и вы, вероятно, думаете, что страна, держава, это существительное, а коммунистическая – это к ней прилагательное. А для нас, кто помнит, как все начиналось, – абсолютно наоборот. Ваши взгляды еще Маркс высмеивал, называл «мелкобуржуазными» и говорил, что революция – это самое насильственное, самое разрушительное явление, какое может быть, превосходящее в этом плане даже войну. И он же писал, что не стоит этого бояться – сбросив балласт отжившего, мы после быстрее пойдем вперед и все наверстаем, жалко, конечно, что при этом и ценное погибает иногда, но это приемлемая плата за прогресс. И как я уже сказал, поиск выгоды часто соседствует с предательством – так что, ища, как бы «не навредить», вы легко можете скатиться в это болото. Или же, если вам ближе технические термины, за все перемены надо платить, что-то потратить, потерять. Иначе же, по вашей логике «меняться, но чтобы никого не обидеть», надо любые перемены запретить. Или вам ближе не Ленин, а вешатель Столыпин, кто хотел «не перемен, а великой России»? Где бы стояла тишина как на кладбище, и царь Николашка наверху. Нет, Ира, иногда нужна буря, гроза, которая смоет грязь и очистит спертый воздух – пусть даже вам платье вымочит и прическу растреплет, ну а кого-то даже молнией убьет.
Он взял бокал, отпил красное вино, как воду из стакана, и продолжил:
– Впрочем, вам такие мысли простительны. Так природой заведено, что женщины более консервативны – отвечали за дом, за семейный очаг. Еще тысячу лет назад в пещере ждали, пока мы с охоты убитого мамонта принесем. Вы можете с героизмом защищать то, что в вас заложено, даже совершая подвиги, как Зоя Космодемьянская. Вы можете быть ведомой за своим мужем, идти за ним в любые трудности, как Анита Гарибальди или Женни Маркс. Вы даже можете править страной, следуя воспитанной в вас традиции, как Екатерина Вторая. Но вам не дано искры прозрения, открытия чего-то принципиально нового. Ведь есть в истории женщины-воительницы, даже правительницы – но нет ученых, философов, изобретательниц, ну не годитесь вы в Менделеевы или Эдисоны. Так что, Ира, советую вам не забивать вашу прелестную головку неразрешимыми вопросами – а оставить их нам.
– Не соглашусь, – упрямо ответила Ира, – а Софья Ковалевская, Мария Кюри? Ада Лавлейс, кто написала программу для вычислительной машины Бэббиджа сто лет назад, когда даже сейчас программист – это самая редкая и новейшая профессия, вот мечтала бы я научиться! Ну и моя приемная мама – к ее мнению прислушиваются на самом верху. Она даже с самим Сталиным спорит, свое мнение отстаивая.
– А кто ваша мама, позвольте спросить?
– Лазарева Анна Петровна. Она мне не родная, за моего отца замуж вышла, но ко мне относится как к дочери.
– Ик! – Витя Косырев подавился салатом.
– Простите, но вы сказали, что в Смоленцевском училище были, так туда же лишь сирот берут? – настойчиво спросил Андрей Иванович.
– Так мой отец недавно совсем меня нашел. Я в тридцать четвертом родилась, в Ленинграде, а он в тридцать пятом снова в загранкомандировку уехал, и никаких вестей, – тут Ира рассказала факты своей биографии, уже известные Бакланову.
– Интересно. Да, простите, вы не возражаете, если мы с товарищем отойдем перекурить?
Андрей Иванович встал из-за стола. Косырев последовал за ним. Они зашли в ванную, Андрей Иванович (которого Витя также знал под псевдонимом Странник) включил воду. И обернулся к приятелю с бешеным взглядом.
– Ты что, не знал, чья она дочка?
– Так в последний момент же все переиграли, – ответил Витя, – и это же Васька Бакланов, он постоянно новых баб цепляет, да еще говорит про них всякое. Про прошлую кричал, киноактриса, а оказалось, студентка из театрального. А тут даже не он, а какая-то секретарша говорила, дошло до меня сегодня утром, так я думал, бабский треп. Все ведь знают, что не было у Адмирала Победы никакой семьи до сорок третьего. А что, собственно, произошло – вряд ли такие в агентессах ходят?
– Ты дурака не включай, а сообрази: Бакланов при таком раскладе не наш категорически! Поскольку если не полный идиот, а за ним такое не замечено, то своего не упустит – и получит все, о чем лишь мечтать может, законным порядком. Ну, а поскольку мы для него становимся совершенно лишними и опасными, то, к гадалке не ходи, завтра он побежит нас сдавать. И потащат нас всех в МГБ, а то и прямо в Службу партийной безопасности. Что дальше будет, сам просчитаешь?
– Так мы же тут вроде ничего такого не обсуждали. На грани, но в пределах допустимого…
– А вот это ты в «инквизиции» сам будешь доказывать. Может, тебе и поверят. Но гарантированно возьмут в разработку и под плотный колпак. Как и всех прочих присутствующих. И в час икс могут просто изолировать превентивно.
– Так, думаю, Васька не сразу в «инквизицию» с заявлением побежит, он же тоже слушал и не пресек… А сначала к этой, чтоб та к мамаше. Так, а если… Есть у меня подходящий человечек для грязной работы, как вы тогда присоветовали, – мразь, клейма ставить негде, в войну полицаем у фрицев служил. Знает, что если взбрыкнет, ему на три вышака хватит. Я позаботился ему чистые документы сделать, на…
– Лишнее. Имя его и где работает, мне знать не надо.
– Так он грузовик водить умеет, а для такого дела может и угнать. А Васька рассказывал, эта дочка Лазаревых на мотороллере ездит. По улицам, где такое движение. И всякое может случиться.
– Нет. Во-первых, не успеешь – эта уже сегодня вечером все мамаше расскажет, и смысл тогда после? А во-вторых, мамаша к дочке запросто могла тихарей приставить – так что повяжут твоего кадра и вытрясут до донышка. После чего, Витя, тебе гуманнее будет успеть самому застрелиться, чтоб без мучений, поскольку Лазарева, как и вся ее контора, христианским милосердием не страдают.
– Так что нам делать, Андрюх? Ты уедешь, а за нами всеми завтра придут?
– Положим, ни на кого ничего конкретного повесить невозможно, мы же просто обсуждали, а дискуссии нынче разрешены. Ты вообще можешь сказать, пьян был, не помню – там вино на столе еще осталось? Ну, а я пока исчезаю – все уже обсуждено, инструкции я вам дал. Сколько еще усатому осталось – год, два, даже пять? Но думаю, мы до того еще встретимся.
– Ну, ни пуха ни пера тебе.
– К чертям, Витек, к чертям. На кого еще полагаться, если бога нет?
Витя хотел проводить – Странник отказался, пользы в том не было никакой. И незачем даже старому другу знать, что, выйдя на улицу, исчезнет ответственный товарищ, а возникнет скромный совслужащий с другими паспортными данными. Ну, а когда придет время покинуть СССР – билет на рейс «Алиталия» купит некий итальянский кооператор. Есть все же в итальянцах хорошая черта, они не задают лишних вопросов, если «это угодно Церкви» – в отличие от немцев, где советские держат под контролем все, а спецслужбы особенно, краем лишь коснешься, уже известно в Москве. Ну, а у прочих соцстран все конторы – это уменьшенные и ухудшенные подобия немецких – кто помнит сейчас, чем до войны были польская дефендзива и румынская сигуранца? Что до капстран, то из их разведок в части работы против СССР в настоящий момент лишь англичане заслуживали уважения – но выхода на этих джентльменов Странник не имел. Хотя имел основания думать, что кардинал со штатовцами как минимум обменивается информацией – но это были игры в высоких небесах, ну а у нас сейчас грязная работа на грешной земле.
– Уже уходите, Андрей Иванович?
Эта выглянула в коридор, розу на платье кокетливо поправляет. Уже примеряет на себя роль будущей «госпожи министерши»? Хотя Васька пока еще один из замов, и даже не первый – но, наверное, с Лазаревыми породнившись, взлетит ракетой. Вот так и рождается будущая советская знать – которая захочет свои привилегии деткам по наследству передать. Уже ограничения вводят на вновь назначаемые начальствующие должности через образовательный ценз – это пока еще не закон «о кухаркиных детях», но кому в СССР легче будет высшее образование получить, детям вот этой фифы, или простому парню из деревни? Ничего, как Сталин помрет, все вернем на правильные ленинские рельсы. А пока приходится улыбаться:
– Простите, срочные дела!
Возле площадки второго этажа стояли двое, военный с девушкой. Это их голоса Странник слышал, только выйдя на лестницу – почти семейная сцена, он, она и отсутствующая здесь третья, «поматросил и бросил», ну а я, ну а ты… У девушки в руках была большая хозяйственная сумка, что успокаивало – у агентов руки должны быть свободны. Да и офицер явно не проявлял интереса к появлению постороннего – лишь взглянул и спустился по ступенькам на площадку, освобождая дорогу. Жаль, не было времени на детальную подготовку встречи, хотя бы коротко узнать о всех жильцах подъезда – впрочем, тут и дальние родственники могли зайти. И похоже, что офицер тут в гостях, а девушка живет – раз она наверх хочет подняться, а этот провожает. И даже спиной повернулась – наверное, выходила зачем-то, а бывший отринутый ухажер подстерег и навязал разговор. Странник, мимо проходя, все ж чуть обернулся, как бы боком протискиваясь между спорящими, а на самом деле держал под контролем офицера, как наиболее опасного. А девушка была прямо за спиной, парой ступенек выше, и в руках у нее была неудобная громоздкая сумка.
И тут эта сумка оказалась надетой Страннику на голову, как мешок. А внутри был насыпан нюхательный табак с перцем. Дыхание перехватило, в глазах дикая резь – и правую руку с болью завернуло за спину, а чьи-то пальчики воротник с ампулой обрывают, затем вытаскивают из карманов пистолет и бумажник с документами. И чей-то голос: «Тихо, урод, не рыпайся, а то руку отломаю». Щелчок открывшейся двери, топот ног – ждали наготове в квартире рядом. И вот уже тащат по лестнице вниз, на улицу, впихивают в машину, руки в наручники (как в мире проклятого капитала).
– Эй, он там не задохся?
Сдергивают наконец сумку с головы. На заднем сиденье ЗИСа-110 по бокам двое в штатском, на откидных сиденьях напротив – еще двое. И бесполезно протестовать, ссылаясь на диппаспорт – это всего лишь пешки, тупые исполнители, обязанные выполнить приказ. Что ж, продержаться надо всего лишь пару часов. Если он не сделает условленный телефонный звонок (пара безобидных фраз), то синьор Марчелли (тот, кто прилетел под этим именем) исчезнет из гостиницы, после чего посольство Ватикана сделает официальный запрос советским властям, требуя немедленно освободить обладателя диппаспорта. Для того и была затеяна операция подстраховки – поскольку эту партию никак нельзя было проиграть.
Его сунули в одиночную камеру, предварительно отобрав даже исподнее, кинув взамен какие-то обноски, воняющие дезинфекцией. Наконец повели на допрос – но следователь, в ответ на гневную тираду и требование немедленно освободить лицо с дипломатическим иммунитетом, ответил с усмешкой:
– О чем вы, гражданин? Синьор Мартелли, прилетевший из Рима в составе делегации, был убит в Сокольниках 12 сентября, тело опознано и передано итальянской стороне, которая личность убитого подтвердила. Больше того, есть свидетельские показания, что незадолго до своей смерти вышеназванный синьор обедал в ресторане в компании некоего лица, по словесному описанию похожего на вас, – можем и опознание устроить. Посольство Святого Престола официально заявило, что на советской территории сейчас нет никаких иных лиц с дипломатическим статусом от Ватикана, кроме названных поименно в списке, местонахождение всех включенных в него установлено абсолютно точно, и вас там нет. Таким образом вы являетесь неустановленной личностью, обвиняемой в ведении антисоветской пропаганды, а также подозреваемой в убийстве синьора Мартелли с целью похищения дипломатического паспорта – возможно, агентом-нелегалом иностранной разведки. Ну что, сволочь, говорить будешь, или тебе мозги прояснить?

Юрий Смоленцев  
Первая силовая операция отряда «Вымпел» этих времен. Название еще не утверждено, в документах мы под безликим цифровым кодом проходим – но, думаю, будет еще и этой исторической реальности и славное имя, и эмблема, и песни, и клуб ветеранов. Лет так через двадцать-тридцать, когда лично я уже на пенсию выйду, если, конечно, доживу.
Брать вражину надо было с гарантией, живым – при том, что, весьма вероятно, у него (по примеру синьора из Сокольников) ампула в воротнике зашита. А он, волчара опытнейший, мгновенно бы просчитал ситуацию, увидев, как к нему подходят двое-трое. И Пономаренко категорически предупредил – если будет труп, оргвыводы последуют обязательно.
А отчего собственно, двое? Да это обычная полицейская практика – для ареста опасного преступника всегда выделяют минимум двоих-троих, если нет форс-мажора. Ну, а если применить принцип штурмовых групп – когда малая спецкоманда связывает противника боем, обеспечивая подход и развертывание главных сил? Если Странник, человек уже в годах, очень опытный, физически здоровый – но в рукопашке он точно не соперник один на один ни мне, ни любому из нашей команды. Если чему-то и учился, то регулярных тренировок и тем более практики у него не было очень давно. Ну и эффект неожиданности, когда мы нападаем первыми и внезапно.
Комендант дома (в обычных домах управдом, а в таких, как дом Минтяжмаша, или наш «генеральский», на Ленинградке, комендант) оказал всю возможную помощь. В том самом подъезде на втором этаже квартира пустовала – хозяин был в длительной командировке на Урале, вместе с семьей. Так что наша спецкоманда получила удобный плацдарм, зайдя под видом «ремонтной бригады» – и комендант с нами, «для порядка и подтвердить после, что из квартиры ничего не пропало». Ну, сиди, смотри – может, и пригодится понятых организовать. Однако же автограф у Лючии попросил.
Брать Странника поначалу хотел лично я. Но «вы, товарищ Смоленцев, в газетах засвечены – ваше лицо объект мог узнать». Так что уступил Вальке. Однако что может делать на лестнице одинокий мужчина-военный? Значит, для достоверности надо ему спутницу дать, легенды это не нарушит, все ж военный с девушкой – это не двое в штатском. Ну и, чтоб естественно выглядело, сцену разыграйте, свидания или ссоры.
Трюк с сумкой придумала Лючия. Сказав, что в ее родной Италии такое практиковали уличные грабители. И что орудовал мешком обычно самый тщедушный, неприметный член банды, к которому мирному обывателю не страшно повернуться спиной. На мой вопрос, откуда она про это знает, моя жена ответила, скромно потупив взгляд:
– Ну, я на римской улице росла, в бедном районе. И всякое бывало…
Сюрприз – уже почти десять лет как женаты, а я искренне думал, что моя Лючия в Риме была скромной и послушной девочкой, помогающей своей матери-прислуге. Неужели подростковые банды – это неизбежный этап на пути взросления? Вот не хотел бы я, чтобы наши дети через такое прошли! Ладно, о том после будем думать – а пока надо учесть дополнение в план операции, что девушка не просто статист, а активный участник. Тем более что табак на голову – это дешево и сердито – должно сработать. А то была первоначальная идея протянуть леску внизу и светошумовую гранату – так, во-первых, грохот будет на весь подъезд, а во-вторых, по закону подлости, вдруг кому-то из соседей в последнюю минуту придет в голову по лестнице пройтись?
В партнерши к Вальке Лючия отпала сразу – из-за узнаваемости. Чему лично я был только рад – никогда не допущу любимую жену лицом к лицу с антиобщественной личностью, когда меня рядом нет. Сообща подобрали – Тамара Корнеева из «лючий», а до того выходила на подиум РИМа, то есть и боевые и актерские навыки есть. Мы лично ее проэкзаменовали, и на бойцовском ковре (с моей женушкой не сравнить, все ж моя штучная работа – но с солдатом-срочником вполне сопоставимо), и на лестнице в нашем Управлении (и сумку накинуть мимо проходившему, и просто разыграть эпизод любовь-морковь). Слабым звеном оказался Валька – когда его просили девушку обнять, у него лицо было такое… «Вы тогда лучше ссору разыграйте, естественнее выйдет!»
Ну, а убойную силу адской смеси проверили на Сашке Янове, убивце из Сокольников, что все еще у нас в подвале сидел (собственное СИЗО у нашей конторы есть, а как вы думали?), пока что единственным постояльцем. На выход, по лестнице – и наша Тамарочка ему на голову мешок надевает. Результатом остались довольны – понятно, все, кроме Янова. Ничего, в лагере тебе предвариловка сладким сном покажется – а пока в камеру пошел!
Сидели в квартире, слушали «радиотрансляцию». Комендант слушал тоже (подписку с него взяли, как положено). Он еще спросил:
– Товарищи, так вы что, любую квартиру прослушать можете?
Ну а как же – те, кто надо , всегда бдят! И чисто по-мальчишески решил разыграть – по розетке три раза щелкнул и в нее сказал:
– Ноль второй, позвони сюда на городской и спроси Павла Сидоровича – так вас, кажется, зовут, товарищ комендант?
И через пять секунд звонит аппарат в коридоре – комендант берет трубку, вытягивается по стойке смирно и рапортует:
– Так точно, товарищи, на вверенном мне объекте все нормально.
А я едва смех сдерживаю – не заметил Павел Сидорович, что на нашем аппарате, весьма на магнитофон похожем (на который мы запись ведем), Кот незаметно один тумблерчик перекинул, канал связи, ну а «ноль два» – это позывной Акулы, кто сейчас на прослушке телефонов всего подъезда сидит. Вот так и рождаются легенды о всевидящем оке и всеслышащем ухе кровавой гэбни! Да, втык от Пономаренко за свое хулиганство я после получил – но тогда вот хотелось как-то обстановку разрядить, воистину ведь, ждать и догонять хуже нет, а нервы и у нас не стальные. И не восстанавливаются, как медицина говорит.
Ну вот, выходит! Валька с Тамарой уже на позиции. Сработали отлично – тут мы всей толпой выскакиваем, Лючия мне в затылок дышит, готова прикрывать. Но осталось нам лишь этого типа вниз вынести, и в машину.
– Тамара, ампулу изъяла? Объявляю благодарность. А что это у тебя на пальце кровь? Что, порезалась?!
Черт, черт! Ведь предупредили – только в кожаных перчатках! Вот что бывает, когда энтузиазма в избытке, а выучки и опыта нет. Перчатки были – но Тамара держала их в руке, вместе с сумкой, решив, что иначе выглядеть будет странно, можно спугнуть. Думала надеть в последний момент – но когда глушила объект табаком, перчатки выронила, ну а дальше адренилин по полной, вражину не упустить, схватила за воротник голой рукой и ампулу при этом раздавила. Руку покажи, дуреха – ранка небольшая, на указательном пальце, и если сквозь ткань воротника, то тоже могло эффект снизить. Жгут на палец, перетяни потуже, да чем угодно, хоть носовым платком! И хорошо, что у нас санитарная машина наготове – и как раз на случай, если клиент ампулу раздавит, при «штатном» срабатывании медицина бессильна, но ведь возможен был и такой случай, как сейчас.
– Репей, Тюлень, живо девушку к врачам! Да помогите же ей, она сейчас в обморок рухнет! Цианид даже при проглатывании не так опасен, как при попадании в кровь, в самой малой дозе – будет тогда смерть не через несколько секунд, а через десять, двадцать минут, полчаса. А нам только «двухсотых» не хватает на первой же операции – будет после разбор полетов, пока же дай бог чтоб Тамару не вписали в «допустимые потери».
А все же – мы этого гада взяли. Живым и невредимым, как Пономаренко и заказывал.

Анна Лазарева.  
Управление Службы партийной безопасности,  
17 сентября  
– Ну что, Инночка, рапорт твой я прочла, замечаний нет. Поздравляю с успехом первой самостоятельной операции. Буду докладывать Пантелеймону Кондратьевичу, решим, как тебя поощрить.
– Анна Петровна, я там написала, но прошу особо отметить. Техника очень неудобная: микрофон в розе – это хорошо, а вот рация и батареи к ней, даже под пышной накрахмаленной юбкой, я боялась, что будут заметны. И тяжелые, по ногам бьют – на стул садясь, я думала, стук будет. Потому платье придерживала с двух сторон сразу – хорошо, что там мужская компания была, а женщины сразу бы увидели, что не так.
– Зато у нас запись есть, вся беседа в прямом эфире, и на магнитофон. И тут твоя помощь незаменима была – так как, кроме тебя, прослушка была в телефоне, что в коридоре стоял, и в электрической розетке в другом конце комнаты, там женская компания все заглушала. Только скажи мне, отчего ты решила самостоятельность проявить? Сколько помню, в твое задание вовсе не входило в дискуссию вступать – а лишь вести наблюдение и запись, и дать сигнал, когда объект станет уходить.
– Так, Анна Петровна, я подумала… Там же в большинстве наши, советские, заслуженные люди! И ценные специалисты для страны, для народного хозяйства. И если удастся кого-то удержать от предательства, сомнение посеять в том, что этот вражина говорит – это какая польза выйдет! Я и постаралась, в то же время из роли не выходя.
– Похвально. А сама-то что думаешь насчет этой «вражеской пропаганды»?
– Так я же говорила как раз то, что думаю. Этот Андрей Иванович так все оборачивает, что вроде и на правду похоже. А я вот не хочу верить, потому что знаю, это вражьи слова!
– Ответ неверный, Инна. Вот если бы враг нас хвалил и утверждал, что все хорошо, – это было бы тревожно. Ну, а так, как этот – он не картину, а выводы подменяет. «У нас все плохо, и мы пропали», или: «У нас вот это плохо, и надо исправлять» – есть разница? Но его тактика на то и рассчитана, что если ты его картине поверишь, то и выводам из нее тоже, его советам «что делать» – делать не то или вовсе сдаваться.
– Так я же верно сказала? Как нас сам товарищ Елезаров и учил – что сказанное даже гением в иное время и в иной обстановке не обязательно верно сейчас. То есть ленинские нормы двадцатых можно к нам сейчас применять ровно в той мере, насколько СССР сейчас схож с Россией ленинских времен.
– Отлично, Инночка. А что тогда истина сейчас?
– Так, Анна Петровна, это мы только учим. Но товарищ Сталин знает, как надо! Ну, а мы – как он укажет. Как мы можем видеть то, что не увидит он?
– Инна, запомни: слова Ленина о том, что при социализме каждая кухарка должна учиться управлять государством, это как раз одна из тех истин, что актуальна всегда. Поскольку именно осознанность, отчего так, а не иначе, отличает коллектив от стада, – а стадности как идеала в коммунизме не может быть никогда.
– Я это запомню, Анна Петровна, И еще, хотела сказать… Товарищ Бакланов вел себя как наш, советский человек, ни в чем не поддерживая этого… И никаких высказываний он не позволял! Я это в рапорте написала и могу где угодно подтвердить. И я могу с ним еще встречаться?
– Инна, так он старый ведь уже. Ему пятьдесят один, тебе девятнадцать – ну что у вас общего может быть?
– Так он такой интересный! Техникой увлекается и готовит сам, и очень неплохо. И уж простите, Анна Петровна, сколько лет вам было, когда вы за товарища Лазарева замуж вышли?
– Ну, все ж разница меньше, в двадцать один год всего. И Михаил Петрович за собой следит, физкультурой занимается, так что выглядит гораздо моложе своих лет. А этот Бакланов – он ведь через девять лет уже на пенсию, а ты только расцветешь. Я тебя не отговариваю, а предупреждаю – жалеть не будешь? И уж прости за резкость – тебе не захочется, как Анне Карениной, кого-то молодого в дополнение к мужу-генералу, простите, министру?
– Анна Петровна, так ведь в романе Анну Каренину замуж не по любви выдали! И когда в ней чувство проснулось – тут уже возраст нелюбимого мужа значения не имел. Ну а я совсем не такая!
– Хорошо, допустим. Вот только как ты теперь Бакланову свое истинное лицо объяснишь? Он сам после с тобой встречаться захочет? Или обидится и всерьез.
– Ой! Анна Петровна, а может, поможете? Придумаете что-нибудь? Вы же сами говорили про «клуб образцовых советских жен», специально для ответственных товарищей.
– А ты, Инна, уже готова в первопроходицы. Что ж, если Бакланов тебя простит… И еще одна серьезная проблема – информация о «дочери Лазарева» успела уже распространиться, и не только среди друзей. Так что если тебе просто вернуть прежнее имя, кто-то может этому просто не поверить, сочтя за прикрытие. Ну, а дальше вероятно все что угодно, вплоть до попытки американских шпионов тебя похитить и поговорить откровенно – ты поняла вчера, насколько наша работа может быть опасна? Тамара Корнеева в госпитале, а вполне могла и погибнуть. Вас же учили и химии, и медицине – должна была знать, что цианид в кровь даже в малой дозе смертельно опасно.
– Анна Петровна, так нас учили, что любая мелочь важна. Вот зачем Тамара в пальто была? Я бы обязательно в накидке – и чтоб можно было даже без перчаток рукой полу схватить, и через ткань. А она этот фасон не любит – говорит, что путается, особенно в ветер. Так что этот момент еще при планировании не предусмотрели. Или сочли за малозначимое – а, как я сказала, мелочей не бывает.
– Именно так, Инночка. Мы тебя «дочерью адмирала Лазарева» сделали, чтоб события форсировать, и вес тебе придать в глазах заговорщиков. Но теперь выходит, что операция не завершилась – и долго еще в архив не уйдет. Так как не только чужая разведка, но и у нас кто-то очень хотел бы биографию товарища Лазарева прояснить. А значит, интерес к тебе будет с самых разных сторон, и вовсе не дружеский. С перспективой – или к тебе «подругу» подведут, или какого-нибудь красавца-мужчину, и все для того, чтоб ненароком узнать про твоего «отца». Что ж, пожалуй, твое замужество будет вполне оправданным решением и для тебя и для нас. У тебя даже отчество случаем совпало – Михайловна. Имя – сойдет за ошибку в документе, при эвакуации писали с детских слов, и «Ирина» расслышали и вписали как Инна. Ну, а я и Михаил Петрович твою версию опровергать не будем.
Если только товарищ Бакланов тебя простит.

Москва, Кремль.  
Сталин и Пономаренко  
– Вы увэрэны, что он рассказал все? Не притворяэтся, не играэт?
Сталин говорил с кавказским акцентом – который появлялся в его речи, лишь когда вождь был чем-то взволнован. Или же придавал большое значение вопросу.
– Наши специалисты дают гарантию, что под пентоталом натрия лгать невозможно, – ответил Пономаренко, – очень редко встречаются отдельные уникумы, что впадают в прострацию или теряют сознание. Но если объект отвечает на прямо поставленные вопросы – то тут лжи не может быть. По крайней мере, у нас пока еще таких случаев не замечено ни единого, – и товарищи потомки говорят, что тоже не слышали ни о чем подобном. Да и какой ему смысл лгать – не в конкретике, а в мировоззрении? Сравнивая протоколы допросов, под пентоталом и без него, четко видно, что он хотел бы скрыть.
– Адрэса, яки, пароли?
– Не только. Вернее, не только скрыть. С одной стороны, он по максимуму назвал всех своих знакомых среди ответственных товарищей, причем явно преувеличив их вовлеченность в свой заговор. С другой же, он старался замолчать свои связи среди молодежи. Такие как Линник у него были не в единственном числе. Но львовская ячейка была наиболее активной, многочисленной и организованной. Из-за специфики – противостояние с опасным врагом, бандеровцами, плюс пограничье. Такая вот «Молодая гвардия» очень странно бы смотрелась, например, в Свердловске – против кого? Хулиганов ловить по дворам? А там, где бандеровщина и наших по ночам убивают – такие даже не вполне официальные структуры выглядят естественно.
– Однако же и в Свердловске, и в Москве есть «бригадмильцы», такие же друзья милиции? Есть комсомольские оперативные отряды. Есть, наконец, просто комсомольские организации, также создающие свою «легкую кавалерию», как было в двадцатые?
– Это все же другое. Хотя бы потому, что такие друзья милиции не имеют единой организации даже в пределах города, а замкнуты на райотделы. Или же на комсомольские комитеты по месту работы или жительства. То есть контроль за ними гораздо более строгий. Потому, кстати, «линники» – установлено существование ячеек в Свердловске, Казани, Саратове, Воронеже, Калинине…
– А в Москве? И Ленинграде?
– Нет. Тут ключевое – если у Линника в личных связях оказывался кто-то, идейно к нему близкий, и по работе имеющий отношение к молодежи. Среди ленинградских таких не оказалось. А в Москве он прямо запретил создавать что-то подобное, «чтобы не спугнуть».
– И насколько те кружки опасны?
– Ведем разработку. Но пока, по имеющимся данным, там не пошло дальше разговоров, идейной работы между «своими». Чистой воды кружковщина, ну как у Жигулина в «Черных камнях».
– Кстати, как те самые, «жигулинцы» живут? Что-то организовали?
– Никак нет. Предполагаю, что поскольку они все, и их семьи, были под негласным наблюдением, то могли что-то заметить, напугаться. Они ведь и в той истории свернули свою деятельность, когда почуяли, что под колпаком.
– Враг затаившийся опаснее врага проявившегося. Как там было у них в программе, «проникать на ответственные посты, вплоть до генерального секретаря, и способствовать…». А если в будущем из них вырастут ельцины и горбачевы?
– Тут вариантов два. Или им поставить в досье «черную метку», чтоб ни на какие посты выше дворника, как названным двоим. Или же – обратите внимание, как товарищ Звягинцева-Бакланова против Странника сыграла, причем по своей инициативе. Есть предложение подобные фигуры и к жигулинским внедрить.
– Так они там все же собираются и ведут разговоры?
– А как же, если в одной школе учатся и рядом живут? Но прослушка показывает, что ничего явно антисоветского не допускают. Впрочем, и поводов меньше – у нас жизнь народа в провинции все ж лучше, сытее, чем была там.
– Но все-таки следить за ними надо. Так что вы придумали с внедрением?
– Ввести в их среду наших, правильно подкованных идейно, чтоб инициативу перехватили и прояснили мозги.
– И есть трудности?
– Ну… Анна Петровна встала насмерть – боится, что кто-то из ее «лючий» и впрямь поколебаться может. «Вы мне девочку испортите».
– А отчего девушку – у вас в Академии парней подходящих нет?
– Так возраст и внешность. Девушке девятнадцати, даже двадцати лет вполне можно дать легенду шестнадцатилетней школьницы, – а вот с парнем такое не пройдет. А посылать на такое дело кого-то с неустоявшимися убеждениями нельзя, тут Лазарева права.
– В войну у нас были юные подпольщики и двенадцати, тринадцати лет. Голиков, Котик, Казей. Молодогвардейцы Краснодона были лишь чуть старше.
– Так ведь одно дело, когда против врагов, фашистов, и никаких внутренних сомнений нет. И совсем другое – когда на мозги будут капать и веру подтачивать. Тут кто-то, привыкший слушать старших и «своих», может и не устоять. Так что Лазарева права – только после обучения в нашей Академии.
– Ну что ж, вам виднее. Однако же не дело, когда на каждую группу школьников придется товарища с уникальной дорогостоящей подготовкой выделять. И это благодаря тому, что мы знаем фигурантов – а сколько еще таких «черных камней» скрытыми остаются? Где партийная, комсомольская организация, и наконец, куда учителя в той школе смотрели? Неужели и в самом деле в стране нашей не то чтобы уже подгнило, но начинает?
– Стараемся, товарищ Сталин! Бдим.
– Ну, а этот… Он всерьез считал себя игроком, а не пешкой?
– Сам верил, что так. Видел, что за спиной враждебные нам фигуры от Ватикана, ну а понять, кто за кардиналом Спеллманом стоит, тут особых аналитических способностей не надо – даже не ЦРУ, а непосредственно те лица из-за океана, для которых ЦРУ рабочий инструмент. Но считал, что раз мы свернули с истинно коммунистического пути, то надо все стереть и начать с чистого листа.
– То есть развязать Третью мировую войну?
– Скорее уж Вторую гражданскую. Поскольку мыслит, в отличие от нас (и потомков), в разрезе не стран и народов, а идейно-классовых интересов. «Коммунизм все, страна ничто». И это его подлинные убеждения – троцкизм чистой воды.
– Однако же товарищам на своей тайной вечере он обещал сохранение привилегий? Стать подобием нового дворянства, кто отдает приказы массам. Которые, в свою очередь, живут в бараках или коммунах с туалетом в подвале, работают по двенадцать часов без выходных и ходят исключительно строем, распевая «Интернационал».
– Это было с его стороны не более чем тактическим ходом. Поскольку понимал, что скажи он иначе, ни на какую поддержку среди ответственных товарищей может не рассчитывать. На деле же он намеревался, после победы истинного коммунизма, как только прежние соратники станут ему не нужны, организовать борьбу с «буржуазными пережитками», напустив на «зажравшихся» молодежь. Ну чисто хунвейбины в том Китае.
– А сам он видел себя в роли нового Мао?
– Как ни странно, не обязательно. Когда его спросили, а если кто-то из твоих же успеет раньше в вожди и тебя приговорит, чтобы себе путь расчистить, то он ответил: и пусть, зато общее развитие правильно пойдет.
– Уникальный экземпляр. Надеюсь, что второго такого не найдется. Что ж, поскольку не вижу никакого способа использовать его живым во благо СССР – ведь если, предположим, послать его куда-нибудь за границу, бороться за дело мировой революции, так он там прежде всего начнет козни против нашей страны вести, мы же, по его мнению, главные предатели, – то живым он нам не нужэн! Несмотря на все прежние заслуги. А впрочем, какие заслуги могут быть у того, кто однажды предал? Тот обязательно предаст снова.
– Товарищ Сталин, так вопрос технический. Огласку давать? Вроде неудобно, что Герой, и член ВКП(б) с самого Октября, имеющий несомненные заслуги – и стал врагом? Может быть, оставить для истории – в Испании геройски погиб в тридцать седьмом, и именем его будут у нас названы «пароходы и другие добрые дела»? А осудят и к стенке приставят совсем другую личность, к той не имеющую никакого отношения. Или он в камере тихо умрет. Или можно даже устроить, что скончается он уже дома, в Италии, со всеми признаками сердечного приступа – если дать ему наш препарат…
– Что, лавры кардинала Борджиа покоя не дают, товарищ Пономаренко? Не надо нам таких проблем – и неизвестно еще, по какой из группировок в Ватикане эта смерть больше ударит, по «нашим» или «не нашим». А насчет тайной казни – нет, страна имеет право знать своих героев. Будь этот один, может, так бы и надо было поступить. Но у него сторонники остались, друзья – ладно, что большинство было не вовлечено, но, насколько я прочел, гражданин Косырев знал, и не он один, кто там еще числился в «особо доверенных»? Этих товарищей изымать придется, и что люди скажут, снова тридцать седьмой год? С другой же стороны, пусть все узнают, что народу обещают такие вот «настоящие коммунисты» – рабство, какого не было и при царе! И ответственные товарищи пусть узнают, как их собрались использовать, а после в расход – меньше будет желающих завтра поддержать таких вот «странников». Пока Львовское дело еще не забылось – показать, кто у Линника был в идейных отцах. Слишком широкой огласки не надо – никаких иностранных журналистов, только свои, ну из соцстран еще. И пригвоздить троцкизм к позорному столбу навеки. Да, как наши потомки к этому относятся?
– Личное мнение товарища Смоленцева: «К стенке этого гада». А товарищ Кунцевич мало того что предложил лично исполнить, а сказал абсолютно всерьез: «Если не хотите расстреливать, так давайте его в закрытом гробу закопаем, или в печь крематория». Совсем товарищ без тормозов. И не испытывает никакого уважения перед героями Октября.
– Товарищ Пономаренко, вам напомнить, кем были Тухачевский, Якир, Блюхер, Уборевич? Да и сам Троцкий, хоть и проститутка, имел перед революцией несомненные заслуги. А сколько Героев Советского Союза, честно заслуживших в эту войну, были после лишены своего звания и осуждены за дело? Высокое звание – это высокая честь, но и такой же спрос. Пусть страна и народ видят, как мы умеем очищаться. Массы все поймут – если только не будут сомневаться в истинности обвинения. Но я надеюсь, у нас с этим все в порядке?

Тот, кого звали Странником  
Ну, вот и все. Приговор вынесен. Хотя был очевиден и раньше – смерть!
Следователь орал: «Ты где был, сволочь, когда наш советский народ с фашизмом сражался?» И то же самое, наверное, сказало бы подавляющее большинство тех, кого именуют «советским народом». Забывшим слова Ленина, что победа, ведущая к укреплению антинародного эксплуататорского режима, это во всемирно-историческом плане поражение, – ну а поражение, со всеми тяжкими последствиями и жертвами, но вызвавшее в обществе прогрессивные изменения, это победа. «За веру, царя, Отечество» – «За Родину, за Сталина, за коммунизм». Кто из русских мыслителей сказал, что «я люблю мою страну, когда она страдает и в ней проступают черты мадонны, – а в торжестве казенных побед она становится похожей на вульгарную базарную бабу». И самое гнусное, что культ Победы – ну как же, нагнули всю Европу, вышли аж за Рейн! – в глазах толпы соединился с мудростью Сталина: значит, правильно перед войной затягивали пояса, ради новых заводов и оружия, и справедливо истребляли будущих скрытых врагов. Ну, а теперь, когда толпе кинули (и продолжают кидать) еще подачки, вроде отдельных квартир, дозволенных дач, собственных автомобилей и вообще повышения благосостояния – «такую массу навоза на одни вилы не поднимешь», как герой Горького сказал. Имел честь Странник быть знакомым с Буревестником Революции – и на его примере видел, как бывший босяк-пролетарий без всякого отторжения принял барскую жизнь, слаб человек, что поделать, так и норовит свернуть с правильного пути туда, где сытее.
Меня обвиняют в предательстве. Испанию вспомнили – там в мои обязанности входили прием и распределение советской помощи, оружие в первую очередь, но не только оно. И даже не только от СССР – тогда и на западе хватало тех, кто помогал «антифашистам», Народному фронту. Который, при ближайшем рассмотрении, был клубком пауков в банке – анархисты, троцкисты из ПОУМ, каталонцы, баски, еще куча течений помельче – и грызлись между собой иногда с еще большим озверением, чем с Франко. Понятно, что СССР был заинтересован усиливать в первую очередь коммунистов, но и прочим надо было что-то подкинуть, иногда из тактического интереса, да и просто ради приличия, а то не одобрили бы, если все одной Долорес. А с прямыми поставками из Одессы в Картахену были проблемы, франкисты на море оказались вполне боеспособны, да еще и итальянцы с немцами вели себя так, что иногда только до стрельбы не доходило, и не нашему ЧФ тогда было с Супермариной тягаться. Потому что-то шло через Францию или Португалию, под видом мирных грузов, что-то под нейтральными флагами (особенно в Страну Басков, на северный фронт). И я, с правом решения на месте в интересах СССР, держал в руках все ниточки, знал не просто много, а очень много. И видит бог (вот ведь, нахватался от папистов их риторики), тогда я служил честно, о предательстве не помышлял. Но когда пришел срочный вызов в Москву – всем известно было, чем это обычно заканчивалось в тридцать седьмом. А очень хотелось жить, даже не ради банальной обывательщины, а в качестве одного из тех немногих, кто видит угрозу сталинской диктатуры, кто несет в себе шанс на будущие перемены. Да, пришлось заплатить – иначе бы меня не приняли, – заплатить не деньгами, а информацией. Но ведь среди тех, кому не повезло, не было граждан СССР… ну почти не было. И на то война, чтобы люди гибли за будущую победу.
Слова обвинения: «Предатель, ренегат, называющий себя истинным коммунистом, а что он, после своего дезертирства, сделал для провозглашаемой им самим победы мировой революции? Не поднял ни одного восстания, не выиграл ни одной войны, а лишь вредил СССР, причем базируясь на вражеской территории – то есть сами господа капиталисты его опасным не считали». И промолчать в ответ значило признать его правоту – но слова (сказанные когда-то Лениным), что национальные территории, границы, интересы не имеют никакого значения в эпоху классовых боев, вызвали в зале нездоровое возбуждение и шум. И тут же журналисты все записывают – завтра в газетах появится, как очередные враги народа продавали Отечество за тридцать сребреников. Вы все обыватели, а не коммунисты – настоящие же коммунисты здесь, на скамье подсудимых сидят!
Я, еще Витька Косырев, и еще шестеро из числа самых доверенных. И Сергей Линник – дважды дурачок. Первый раз – когда все провалил, затеяв идиотский диспут, и всех за собой потянул, и меня тоже. Второй же раз – уже на суде, услышав, на кого я работаю, сначала поверить не мог, а затем бросился и хотел меня придушить, спасибо, охрана оттащила. И еще своим последним словом речь толкнул – виновен, расстреливайте, но не за предательство, я Родину не предавал, как этот!.. Забыл слова Маркса, что у пролетария нет отечества – у коммуниста тоже. И если толпа сыта, то бесполезно призывать ее к трудностям во имя идеи – лишь голодные готовы идти за тобой даже на смерть. В семнадцатом мы обещали массам райское житье в конце пути – они его и получили, но не от нас, и намного раньше, чем должно бы. Теперь надо думать, как все назад отнять, чтоб сдвинуть с мертвой точки, чтобы снова революционное развитие пошло. Все снести, место расчистить для нового дела – жалко, что меня там не будет.
В зале те, кто недавно еще слушал, в тот вечер. И Васька Бакланов, под руку с этой своей пассией, наряженная как фифа, мило щебечет что-то Ваське, а он слушает и кивает. Вы не коммунисты, вы обыватели – пусть по недоразумению, с партбилетами в кармане! Это про вас Маяковский стих написал. Торжествуете сейчас, что победили.
– Обвиняемый, вы признаете себя виновным?
– Нет, не признаю! История нас рассудит – пусть даже лет через сто. Кому в герои, кому в твари! И позор обывателям, на сытость променявшим идею!

Инна Бакланова (Звягинцева)  
Вася, Васенька, ну откушай еще колбаски. Вкусная ведь – а тебе пузико пойдет, тощий какой. Ешь!
И не ворчи! Если б я тебя не подобрала – могла ведь и мимо пройти, помер бы ты в подворотне. Но, видно, почувствовала в тебе родственную душу. Ешь – ну вот, молодец!
Спасибо Анне Петровне – иначе же куда бы ты со мной пошел, в комнату в общаге? А так мой Васенька свет Кузьмич был весьма впечатлен, когда мы все втроем поговорили в ее рабочем кабинете. И понял тогда мой Васенька, какой беды избежал. Ну, а я ни в коем случае не навязывалась, я ведь не такая. Просто сказала ему, глазки потупив: «А помните, Василий Кузьмич, вы обещали мне иногда давать книги из вашей библиотеки, я буду вам очень благодарна, мне они очень помогут, я ведь к экзаменам готовлюсь в следующем году». Ну и еще тонкости, по науке психологии – и пригласил он меня тогда снова пообедать вместе, а дальше, слово за слово… Верно ведь говорят, что любовь – это высшая степень и развитие дружбы, ну а дружба – это прежде всего общность интересов и близость взглядов. У меня даже подруги спрашивают, ну куда он тебе, старенький такой, – а мне вот приятно в нем молодость разбудить, снова сделать таким ершистым, открывателем новых путей.
Так что решился все же скоро мой Васенька свет Кузьмич мне предложение сделать. Тем более что я, девушка советская и приличная, без записи в загсе не дозволяла ему ничего дальше поцелуев. И ты осознай сначала, с кем судьбу свою связываешь на всю оставшуюся жизнь, потому что соперниц я не потерплю категорически, это пусть товарищ Юншен с двумя сразу, в Китае менталитет другой. И приходим мы с ним на собрание… даже не знаю, как это назвать, у меня ассоциация с дореволюционной РСДРП возникла, не в смысле идейного раскола, а железно организованное подполье, где все абсолютно идейные и линию ведут без огласки и бюрократии. Слышала я где-то слова «Орден Рассвета», или просто Орден, ну пусть будет так. А главным сам товарищ Сталин – вот лицо было у Васеньки моего, когда он увидел, кто во главе стола сидит, а особенно услышал про меня «одна из нас»! А вдруг он меня бояться станет – а это очень плохо, ведь не может тогда быть даже дружбы, не то что любви, когда страх есть.
Пришлось после ему разъяснить, уже наедине: «Так ты тоже тогда станешь “одним из нас”, как и я. Членом Ордена – который не “инструмент укрепления сталинской диктатуры”, раз сам вождь тогда сказал: “Вот помру я, и что после? Хочу чтобы страна, партия и народ с моего курса не свернули”». Ой, а ведь это технически то, что какой-то там оппозиционер говорил, нам на лекциях читали, «пробиваться наверх на ответственные посты, чтобы вести свою правильную линию». Только у нас уже, – и какие же мы заговорщики, если сами первые лица в главе: Сталин, Берия, Пономаренко. Я учусь пока, два года еще мне осталось, – а когда-нибудь буду такой, как Анна Петровна. Или Лючия Смоленцева – ну кто бы мог подумать, что известная актриса, и тайный агент?
А еще я там узнала, что и меня собирались убить. У одного из заговорщиков был подручный-шофер, и он должен был меня грузовиком задавить, когда я на мотороллере поеду. Мне страшно стало немножко, как услышала, – но и приятно было, что Васенька тоже за меня испугался. А я его утешала, уже после, наедине – нас же специально учат, чтоб такого не случилось. Анну Петровну пять раз убить пытались, последний раз во Львове недавно совсем – и все враги мертвые или в тюрьме. Так что, Вася, ты терпи, что я в Академии своей тренируюсь, иногда и по вечерам – рукопашка, стрельба, холодное оружие. А мне еще и мототриал, раз я хочу на мотороллере и дальше ездить. Это спорт такой, разные трюки на мотоцикле выделывать, или проехать там, где и пешком трудно – зато уж тогда не задавит меня никто. Да, Вася, нас учили убивать – как врагов на войне, у Анны Петровны пятьдесят уничтоженных фрицев на счету, ну а у меня всего двое бандитов. Напали на меня, слабую и беззащитную, когда я поздно вечером с занятий шла, хотели убить и ограбить – и остались в подворотне с пулями в головах. Вася, у тебя же тоже пистолет есть, наградной, в комоде лежит, и ты не боишься. И сам ты рассказывал, как молодой с белополяками воевал – а девушки что, права защищать себя не имеют? А лишь как какие-нибудь француженки, переходящим призом к победителю?
Ну вот, Васенька, колбаску съел, умница. Дай тебя поглажу, котик, брюшко тебе почешу. Жизнь твоя кошачья, ешь да спи. Но если ночами орать будешь, спать не давая – кастрирую! Хотя Василий мой Кузьмич против – «как мужика его достоинства лишать». Ты, Васенька, еще деток наших увидишь, сколько коты живут, лет десять, пятнадцать, а ты вроде молодой еще, как ветеринар наш сказал.
Что-то задерживается сегодня мой Васенька Кузьмич. Хотя он теперь в большом чине и ответственности, это я могу после занятий скорее домой. В следующем году в Бауманку поступлю, на заочный, или даже на вечерний, технически образованные люди в нашей службе приветствуются, – ну а пока я в пять дома уже, а Вася обедать к шести приезжает. Хорошо, Алевтина Борисовна продукты закупает по списку, мне в магазин не надо по дороге. Сейчас я на мотороллере не езжу, неудобно по такой погоде – осень, дождь, ветер, до метро иду, зонтик рвет так, что боюсь улететь, как англичанка из какой-то сказки, название забыла. Раньше бы я его сложила, вдруг вырвет или поломает, и мокла бы под дождем – ну а сейчас могу самые модные зонтики хоть каждую неделю покупать, все ж хорошо, что мой Вася – замминистра, и зарплата соответствует. Дома сразу на кухню – Алевтина Борисовна дело знает, но хозяйка в доме должна быть одна. Никто ее, понятно, не увольняет – но и мне барыней сидеть не приходится. Впрочем, на кухне с моим Васей даже интересно, в четыре руки – а после кулинарные изыски друг друга вместе оцениваем. И тебе, Вася, со стола перепадает – вот только хулиганить не надо! Думаешь, я не знаю, кто вчера рыбу уворовал? Ладно, я тебя простила, – но больше так не делай!
Ну вот, звонок в дверь – Вася, идем хозяина встречать! По пути в зеркало быстро взглянуть, прическу поправить. Может, и будет когда-нибудь: муж с работы, а я не в платье, а в халате, когда вместе лет десять проживем, – но пока Анна Петровна этого категорически не советует. Ну, а в расплывшуюся «тетку» превратиться мне не грозит, при той физкультуре, что у нас в Академии. Вася, ты что, не трогай меня лапкой – на чулке зацепки оставишь! Это ж нейлон!
А в общем жизнь налаживается. И в самом деле становится лучше, веселее, богаче.
Вася, милый, ты устал? Скорее пальто снимай, раздевайся, и в столовую – обед на столе, остыть еще не успел. Куриный суп, твое любимое картофельное пюре с солеными грибами, и горячий чай с печеньем и вареньем.

Индокитай.  
Сентябрь 1953 г.  
Коммунисты бывают настолько разных сортов?
Поль Ламбер был прежде всего полицейским. Очень хорошим полицейским, с более чем четвертьвековым опытом и стажем. Разбираться в тонкостях коммунистической идеи он не считал для себя необходимым – конечно, ему было известно, что есть какие-то троцкисты, отличающиеся от тех коммунистов, что в СССР, а прежде были «большевики» и «меньшевики», и отношения между этими течениями были далеко не дружескими, но «милые бранятся – только на потеху» – так, кажется, русские говорят. Был у Ламбера, тогда еще простого инспектора, среди информаторов один, кто называл себя настоящим «русским князем из рода Рюриковичей» – правда, в Париже этот аристократ вел жизнь клошара, поскольку все его богатство украли большевики, однако общаясь с ним, Ламбер вынес твердое убеждение, что русские стоят на более низкой ступени развития, чем европейцы. Так как «загадочная русская душа» при ближайшем рассмотрении представляла лишь – где француз или немец поступит по разуму и логике, без всяких сантиментов, для русского имеет огромное значение «по справедливости». Что вовсе не есть показатель высокой нравственности – поскольку эта справедливость может быть сугубо для себя, тот же «рюрикович» мог за грош горло перерезать ближнему своему. Но ведь это было и в Европе, в феодальное средневековье, когда личная свобода была сведена к минимуму, благородное сословие было связано, как путами, законами чести, духовенство – Святым Писанием, горожане – цеховыми правилами, ну а крестьяне – волей сеньора. У нас, однако, был Вольтер с энциклопедией разума и лозунгом свободы, – а русские (как и прочие азиатские народы) так и остались стадом, послушным воле вождя. Понятно, отчего идея коммунизма столь популярна у китайцев, корейцев, вьетнамцев.
Ламбер был патриотом Франции. Но он видел, что Франция проигрывает эту войну. Сто лет назад Индокитай удалось покорить благодаря огромному преимуществу европейцев в военной технике и организации – теперь же вьетконговцы, обученные русскими, не уступали французам в вооружении и тактике, но их было больше, они были на своей земле, а главное, обходились Сталину и Хо Ши Мину намного дешевле. И гораздо меньше ценили собственную жизнь – если во Франции лишняя тысяча гробов из Индокитая могла вызвать беспорядки, то во Вьетнаме на место погибших становились десять тысяч. И если в Китае свободный мир мог опереться на какую-то часть европеизированной верхушки, внушающей толпе, что лучше подчиниться белым господам, то во Вьетнаме при французах местные помещики и буржуазия никогда не были значимой политической силой, авторитетной в глазах толпы. Так что победа была миражом, это было понятно всем в колониальной администрации – но и уйти окончательно, признать свое поражение, было мучительно больно.
– Я знаю лишь один способ победить. Выжечь тут все к чертям атомными бомбами. Или вытравить химией, как это делают англичане с авеколистами в Африке. И после заселить заново, хоть теми же неграми – как в Америке с индейцами поступили. Так как раба, кто видел кровь белого господина, уже нельзя загнать под ярмо.
Это сказал полковник Леру, командир полка парашютистов, переброшенных в Сайгон после майской резни. Ламбер спросил тогда: «Вы полагаете, мы решимся?» Иначе нет смысла продолжать эту войну, обходящуюся Франции в миллиарды и ставящую под угрозу общественное спокойствие даже в самой метрополии. Но если мы завтра будем бомбить Ханой, тогда и русские вмешаются открыто, у них же с так называемой ДРВ договор. И начнется Третья мировая, где Франции уготовано место в первой траншее перед натиском русско-германских орд, имеющих и атомное оружие – после чего, даже если свободный мир победит, заселять заново придется уже Францию. И кстати, интересно, кем – арабами из Алжира и Сирии?
– Наш уход с севера был ошибкой. Теперь коммунистическая зараза расползается оттуда на весь Индокитай. И ее не сдержать. Мы воюем уже не ради победы – а чтобы найти случай уйти, сохранив лицо. Остаться в статусе мировой державы, а не скатиться до уровня Голландии, потерявшей Ост-Индию и сразу ставшей всего лишь малой европейской страной. И поставить на место наглых бошей, заявивших, что «вы не можете даже вьетнамцев победить, а требуете подписания акта капитуляции от нас», – чтобы хотя бы теоретически, когда-нибудь, получить с них репарации за войну, со всеми положенными процентами. Мы воюем сейчас за благо своих потомков, месье Ламбер. И работа вашей миссии – это один из способов пригвоздить коммунизм к позорному столбу, победить его хотя бы морально.
Комиссия Международного Уголовного суда при ООН прилетела в Сайгон в начале сентября. Формальным поводом для расследования был вопиющий случай убийства коммунистическими партизанами французских гражданских лиц (в том числе женщин и детей – семей чиновников колониальной администрации) – не одним же Советам устраивать показательные процессы над украинскими и ливийскими повстанцами? Это произошло еще в мае – трехмесячный срок потребовался для договора с коммунистами о временном прекращении огня, а по факту – перемирии на всей территории провинции Кохинхина (южная треть Вьетнама), «за исключением необходимой самообороны». И пожалуй, что коммунисты от этого больше выграли, чем проиграли, – поскольку перемирие привело к практической ликвидации французской колониальной власти за пределами городов и гарнизонов. Большинство помещиков (французских и местных), а также управляющих заводами и шахтами, и чинов колониальной администрации в провинции поспешили укрыться в города, прежде всего в Сайгон, который внезапно оказался переполнен «беженцами» – ну а те, кто остались, как минимум не препятствовали вьетконговцам ни в чем, если не прямо сочувствовали им. Как ни странно, это не привело к экономическому параличу – конечно, Вьетнам не слишком развитая страна, но какая-то промышленность там имелась (построенная нами, французами, для этих неблагодарных дикарей): шахты, рудники, кирпичные и цементные заводики, фабрики по переработке сельхозпродуктов и, конечно, железные дороги. К удивлению Ламбера (и остальных французов), все это с различным успехом как-то функционировало в руках полуграмотных вьетнамцев – зато законные владельцы собственности не получали от этой деятельности ни гроша. Канцелярия губернатора была завалена прошениями с требованием немедленно навести порядок, да и просто вернуть пострадавшим средства к существованию, «если вы не можете сейчас возобновить войну, то пусть французское правительство компенсирует нам потерянную ренту за этот срок, а после получит ее от коммунистов». Кончилось тем, что губернатор пригрозил выслать всех недовольных из Сайгона в коммунистическую зону, «сами попробуйте получить с Вьетконга ваши деньги». Что не прибавило популярности губернаторской власти – зато сохранило спокойствие и мир.
Конечно, эти беженцы были ценным источником информации о «преступлениях коммунистических партизан». Но и коммунисты тоже не теряли времени и возможностей. «Вы приехали расследовать преступления против гражданского населения – так получите». Буквально толпы свидетелей (вьетнамцев), явившиеся в Комиссию, рассказывали такое, что сильно напоминало десятилетней давности зверства эсэсовцев генерала Достлера над добрыми французами (да еще откуда-то выяснилось, что в антипартизанских подразделениях французской армии в Индокитае до сих пор в немалом числе служат самые настоящие немцы, когда-то воевавшие в ваффен СС). И замолчать это было никак нельзя – поскольку в Сайгон вместе с Комиссией приехали и журналисты, в том числе и от коммунистических стран, да и Церковь занимала откровенно двурушническую позицию, и вашим и нашим. В итоге господин губернатор вызвал к себе французских членов Комиссии (и Ламбера в их числе) и устроил разнос, как сержант новобранцам.
– Что получила Франция в результате вашей деятельности – кроме скандала и убытков? Комиссия ООН – а вы для чего в нее включены, защищать абстрактную истину или отстаивать интересы отечества? Нас не интересуют дохлые вьетнамцы – найдите тех, кто убивал французов, черт побери!
Коммунисты не препятствовали и тут – хотя, как сказал полковник Леру, найти тех нападавших, дело безнадежное, ударные части Вьетконга, «десятые батальоны», как их называют, высокомобильны и могут сейчас хоть в Лаосе быть, хоть на границе с Аннамом. Но попытаться стоило, чтоб хотя бы успокоить губернатора и Париж – и Ламбер был среди тех, кому было разрешено выехать в партизанские отряды и беседовать с самыми настоящими вьетконговцами. Особой ненависти к себе Ламбер не заметил, в партизанской зоне можно было, как оказалось, и французов найти – врачей, учителей, кто «не запятнал себя преступлениями против вьетнамского народа», их не трогали. Местного языка Ламбер не знал, пришлось через переводчика объясняться – и не то чтобы ему лгали, но вряд ли даже цивилизованный человек сумеет точно ответить на вопрос, что он делал в такой-то день три месяца назад, если только дневник не вел. А сами вьетконговцы были похожи на самых обычных крестьян: «Воюем, чтобы жить, как жили раньше. И так будет, когда вы уйдете».
Но все же какие-то ценные сведения удалось получить. В нескольких отрядах, а также в нескольких партизанских деревнях повторяли о «чужих, пришедших с запада, из Камбоджи, они не признавали наших правил, были невероятно жестоки». И это, опять же по словам вьетнамцев, было весной, «в начале сезона дождей». А затем они ушли назад на запад, «и больше о них мы ничего не знаем».
– Вы раскопали, вам и продолжать, – сказал глава Комиссии, господин Эмон, – поезжайте в Пномпень, месье Ламбер, может, что-то и узнаете. Судя по тому, что известно про тамошних красных, это похоже на правду – по крайней мере, стоит проверить.
Ламбер прибыл в Пномпень в очень неудачный момент, когда к нему подходила коммунистическая армия его королевского величества Сианука. И город был переполнен беженцами, еще больше чем Сайгон – но это были другие беженцы, не «приличная» публика, а в большинстве такие же крестьяне, они заполнили все дома и сараи, спали иногда прямо на улицах. Они смотрели с ужасом и рассказывали ужасные вещи.
– Когда они пришли, папа сказал, я врач, лечил всех, кто нуждался, и буду рад служить камбоджийскому народу. Они сказали: ты лечил врагов и предателей, значит, сам враг и предатель, – схватили его, вытащили во двор и забили мотыгами. Маму насиловали толпой, а затем тоже убили. А нас с братиком просто выгнали, сказав, они сами с голода помрут.
– Когда они вошли в Баттамбанг, то убили всех, кто им не понравился. А остальных разделили – мужчин отдельно, женщин отдельно, воевать и работать на революцию. Малых, кто мог держать винтовку или лопату – как взрослых. Совсем маленьких – отнимали у матерей и бросали в канавы. Старых и больных, кто не мог ходить, или кололи штыками, или просто оставляли в домах, которые сжигали. Кто пытался сопротивляться или бежать – убивали на месте.
– Мобилизованных собрали на главной площади, и самый главный комиссар произнес речь. Что ради победы революции надо не жалеть ни себя, ни врагов. И пусть погибнут девять из десяти – ради того, чтобы оставшиеся жили при истинном коммунизме. Десять лет лишений и труда – зато после тысячелетие народного счастья для тех, кто выживет.
Еще месяц назад Сианук был изгнанником, без всякой политической силы. Как у этого проходимца оказалась армия, сумевшая за какие-то две-три недели захватить пол-Камбоджи? Ведь даже вьетконговцы редко нападали даже на малые города. Командующий гарнизоном генерал Клермон лишь печально усмехнулся и ответил:
– Вам напомнить, месье Ламбер, что было здесь в сорок первом, когда Сиам вторгся через эту же границу по наущению японцев, уже хозяйничавших в нашем Индокитае? История повторяется, только вместо японцев другая сторона. У Сианука откуда-то взялись и артиллерия, и танки, и авиация – и боеприпасы они явно не экономят. Ладно, «шерманы» после Великой войны янки продавали кому попало по цене металлолома, и «мустанги» с В-26 тоже могли хоть в частные руки попасть. Но когда мы попробовали дать им бой над переправами возле Поусата, то откуда-то появились реактивные, без опознавательных знаков, и это были не «миги» а «Тандерстрайки-84», а у нас в Индокитае только винтовые, новейшие «Дассо-450» до нас не дошли. И наверняка там за штурвалами самолетов и рычагами танков вовсе не желтомордые сидят – вам сказать, кто, или догадаетесь сами? Нас делят, как Китай: одна половина их макаке, вторая – ясно чьей. Правда, наш лучший заокеанский союзник настолько любезен, что хотя бы своих солдат сюда не послал. И вы думаете, в Париже обо всем не знают? Скорее, предпочитают не замечать, или нам еще и своим защитникам от красного вторжения войну объявить? Здесь в Пномпене всем известно, что центр шпионажа для Сианука – это консульство США, и мы ничего не можем с этим поделать. У меня наберется едва девять тысяч солдат, даже если я поставлю в строй всех писарей и поваров – на нас же движется не меньше сорока тысяч, по данным разведки, с явным превосходством в тяжелой технике и с господством в воздухе. Послушайте моего совета, месье Ламбер – уезжайте отсюда скорее. Через два-три дня Пномпень падет – и лучше не думать, что головорезы Пол Пота сделают с населением. Особенно с европейцами, перед которыми они не испытывают никакого уважения. Что, вы спрашиваете, отчего бы не мобилизовать тех, кто бежит от ужасов коммунизма? Мы из этой публики даже пару рабочих батальонов для рытья окопов не сумели навербовать. Отчего-то лишь коммунисты умеют делать из азиатов настоящую армию – нам же остается лишь достойно умереть, показав красной своре, на что способен белый человек. А если не хотите уехать немедленно, то вам совет: когда будет плохо, попробуйте перебраться за Меконг, там комми не такие свирепые, могут вас пощадить. Или укройтесь в американском консульстве – свои своих не тронут.
На следующий день над Пномпенем появились самолеты – несколько десятков двухмоторных бомбардировщиков времен прошлой войны. Бомбили неприцельно, но смерть сняла обильную жатву среди беженцев, кто, обезумев от страха, метался по улицам, – и жертв могло быть гораздо больше, если бы не хлынувший вскоре дождь, что погасил пожары. Не прошло и часа, как в городе все услышали артиллерийскую канонаду – это армия красных кхмеров подступила к Пномпеню с запада. А на востоке разлился Меконг, и владельцы лодок обогатились, продавая места всем желающим вырваться из этого ада. Хотя как заметил Ламбер, немало было и тех, кто не спешил бежать, а лишь бесцельно слонялся по улицам, или часами сидел неподвижно, глядя перед собой, – наверное, это были те, кто потерял своих близких при авианалете или еще прежде. И генерал Клермон, истинный военный профессионал, оказался прав – на второй день в город вошли десяток израненных солдат, крича, что «нашего Семнадцатого полка больше нет, фронт прорван, через час коммунисты будут здесь», – по крайней мере, так было запечатлено в газетах и вошло в историю, хотя сам Ламбер этого не видел.
Он смотрел из окон консульства США, как по улицам Пномпеня шли колонны коммунистов, одни части были похожи на армию, правильно обмундированные и вооруженные, другие же – на толпу бунтующих крестьян, в обычной одежде и едва ли не с палками в руках. Хотя он слышал, что у коммунистов принято гнать таких свежемобилизованных в первых рядах, на пулеметы и минные поля, чтобы преданность свою доказали – значит, это те, кому повезло выжить. Горели дома, слышались крики, на площади кого-то показательно казнили – кого-то важного, тех, кто попроще, убивали на месте. Консульство было набито людьми, здесь собрались все европейцы, оставшиеся в городе и не попавшие в лапы повстанцев, а также местные, европейского вида. Но сам консул, мистер Чепмен, уверял, что «вы все здесь в полной безопасности».
А через два дня консул сказал, что Правительство США договорилось и всех некомбатантов на пристани ждет пароход для эвакуации в Сайгон. «И вы можете туда пройти под защитой американского флага». Все обрадовались, но кто-то и усомнился – и тогда мистер Чепмен заявил, что запасы провизии в консульстве не безграничны, так что останутся, если пожелают, лишь граждане США, а все прочие должны покинуть территорию, «я очень сожалею, но это ваши проблемы».
– Вас, мсье Ламбер, мы на джипе подвезем. А остальные пешком дойдут – тут недалеко.
Поль Ламбер всю оставшуюся жизнь не забудет того, что видел он в этой поездке по захваченному коммунистами городу. Вьетконговцы, кого он видел раньше, не отличались от обычных людей, – эти же были бесчеловечны, как роботы или саламандры. Они входили в дома, вытаскивали жителей, выносили вещи (не все, а лишь те, что могли пригодиться в бою и походе, предметы же роскоши и культуры оставались нетронутыми). Людей быстро сортировали – кого-то убивали тут же, оставив тела валяться на месте, а остальных – в колонны, этих туда, этих сюда, раздельно мужчин и женщин, раздельно по возрастам. Ламбер видел, как у женщины выхватили из рук орущего ребенка и бросили на обочину – а ее палками погнали в строй. И необмундированные новобранцы, вооруженные лишь палками и мотыгами, усердствовали даже больше солдат!
– Коммунисты считают города средоточием порока, – сказал американец, сидевший рядом с водителем, – а потому их не должно быть. А лишь образцовые рабочие лагеря, где трудятся за идею, по шестнадцать часов в сутки, без выходных.
На пристани и в самом деле ждал катер под звездно-полосатым флагом. Ламбер удивился, как сюда собираются вместить всю толпу, что он видел в консульстве. Наверное, другого плавсредства не нашлось, – а вырваться из этого ада уже лучше в тесноте, чем никак. Высадив француза, джип тут же уехал назад. Американец на мостике сказал: будем ждать. Наверное, когда пешая колонна подойдет?
Ламбер не видел, как тех, кто вышел из консульства, остановили коммунисты. Сотрудники консульства, ехавшие на джипе впереди, лишь смотрели, как сначала из общего строя выхватили всех камбоджийцев, их убивали сразу, не задавая никаких вопросов. Затем настала очередь европейцев – их поодиночке подводили к командиру красных кхмеров, тот спрашивал имя, национальность, род занятий, делал записи в блокноте (на французском языке – этот коммунист прежде учился в Сайгоне в медицинском университете), затем приказывал своим бойцам, и те оттаскивали жертву в сторону, ставили на колени и били мотыгой по голове – все та же привычка, зачем тратить патрон, когда можно и так.
А когда все кончилось, кхмерский офицер отдал блокнот американцам из консульства. Еще через несколько минут джип въехал на пристань, где ждал катер.
– Сожалею, месье Ламбер, но эти звери убили всех, – сказал сотрудник консульства США, – вот список их жертв. Это все, что мы могли сделать для этих несчастных.

Подвиг Семнадцатого полка. 
Опубликовано в «Пари Матч», 
а затем и в других европейских газетах и журналах 
Это место было идеальным для обороны – грунтовая дорога, громко называемая «шоссе», шла к Пномпеню по промежутку между двумя залитыми водой рисовыми полями. И здесь этот «перешеек» особенно сужался. Дожидаясь воинства Пол Пота, французы Семнадцатого полка успели выставить минные поля, истратив на это весь запас мин, который имели, и изрыть окопами все пространство между полями рисовыми. Правда, воевать в них солдатам придется по колено в воде, но поскольку мало кто из них надеялся выбраться отсюда живым, перспектива скорой простуды уже никого не волновала.
Семнадцатый полк Восьмой пехотной дивизии был кадровым полком французской армии – в отличие от туземных частей, составлявших подавляющее большинство французской войсковой группировки в Камбодже. Еще была пограничная стража и батальон Иностранного легиона, погибший у Пойпета в самом начале коммунистического вторжения. Всего месяц назад центральная и западная Камбоджа казались островом мира и покоя в охваченном беспорядками французском Индокитае, – а потому здесь не было значительных военных сил. Теперь же туземные формирования, плохо вооруженные и обученные, привыкшие лишь к поддержанию порядка среди местного населения, а не к настоящей войне, или разбегались в панике при приближении красных кхмеров, или даже переходили на их сторону. Потому армия Пол Пота шла по Камбодже, как немцы в сороковом по Фландрии и Пикардии – в темпе блицкрига.
Десять дней назад была битва у Поусана. Когда полковник Венсан, командир Одиннадцатого колониального пехотного полка, подчинив себе остатки разбитых и отступающих частей, пытался остановить полпотовцев на переправе через речку, впадающую в озеро Топлесап. И его поддерживала авиация, все французские самолеты в Камбодже, что могли подняться в воздух – благо выдалась летная погода, редкая в сезон дождей. И тут оказалось, что у коммунистов тоже есть самолеты, и в большем числе, и даже реактивные «тандерстрики» для которых старые винтовые машины французов были мишенями. После чего французскую линию обороны залили с воздуха напалмом, от которого туземные батальоны в панике бежали – даже те, по участкам которых не наносился удар. Когда же французское командование пыталось выяснить судьбу полковника Венсана и других офицеров, то получило назад лишь отрезанные головы своих парламентеров. После чего стало ясно, что повстанцы не намерены щадить никого.
– Покажем этому дерьму, как умеют драться французы! – сказал полковник Лесаж, командир Семнадцатого полка, прибавив про себя: «и умирать». Зная, что против его неполных двух тысяч бойцов, у врага не меньше пятидесяти тысяч, с танками и артиллерией. А под его командой лишь две батареи 75-миллиметровых пушек и рота ПТО – основная же часть артиллерийского полка, входившего в состав Восьмой дивизии, осталась в Сайгоне.
Пешую разведку красных кхмеров расстреляли из пулеметов. Затем отбили две пехотные атаки, под проливным дождем – бегущие вперед почти безоружные фанатики представляли отличную мишень, они падали толпами, через их трупы перепрыгивали другие и падали тоже, следующие падали на трупы предыдущих… так что вскоре на перешейке образовался целый вал из трупов, утопавших в жидкой грязи. В третий раз начальник красных повстанцев сообразил, что атаковать живой силой на узкой простреливаемой полосе бесперспективно – и в этот раз кхмерские солдаты двинулись в обход с обеих сторон по рисовым полям, по колено, по пояс, а то и по горло в воде. Однако обороняющиеся и тут были в более выгодном положении – они встретили медленно двигающихся и неспособных залечь пехотинцев огнем ручных пулеметов и автоматов. И вода рисовых полей густо окрасились кровью.
Кхмеры вели сильный артиллерийский, а особенно минометный огонь. Но у них не было грамотного артиллерийского командира, снаряды и мины падали с большим разбросом, и даже среди своей же атакующей пехоты. Затем на поле боя появились танки – но и это было предусмотрено. Французы оставили передовую позицию и отошли по дороге назад. Танки медленно двинулись за ними следом, буксуя в грязи – и наскочили на мины. Причем французские саперы, научившись от вьетконговцев, закапывали мины на разную глубину – так что когда первые танки взорвались на минах, уложенных почти открыто, следующие также были уже на минном поле, размолотив гусеницами землю над взрывателями. И в завершение по бортам остановившейся колонны ударили 47-миллиметровые противотанковые пушки, вблизи легко пробивавшие броню «шерманов».
Противотанкисты погибли первыми, когда на них накатился вал атакующей кхмерской пехоты. Перед пушками были выставлены противопехотные мины, но они не остановили толпу фанатиков, как и огонь осколочными снарядами в упор. Спасшихся не было. Но дорога была загромождена разбитой и горящей техникой, эвакуировать которую повстанцы не могли. И не все мины сработали – так что красных кхмеров еще ждали сюрпризы, даже если они когда-нибудь расчистят проезжую часть.
Как назло, кончился дождь. И в небе снова появились самолеты коммунистов. В этот раз с ними не было реактивных, без опознавательных знаков (хотя всему миру известно, что «тандерстрики» состоят на вооружении ВВС лишь одной державы) – зато их было много. Им навстречу поднялись последние еще исправные самолеты французов, «тандерболты» и даже довоенные «Девуатины-520». Французские летчики дрались отчаянно, изо всех сил стараясь забрать с собой хоть кого-то из вероломных заокеанских «союзников» – что за штурвалами кхмерских «мустангов» сидят именно американцы, никто не сомневался. Но силы были неравны, и вот на французские окопы стал падать напалм – та его разновидность, что не тушилась водой, а, напротив, при попадании в воду взрывалась. Солдаты Семнадцатого полка сыпали проклятиями и клялись, если выживут, добраться до этих «мердяев», которые предоставили коммунистам свои самолеты и пилотов.
И снова пехота полпотовцев пошла вперед, не считая потерь. Но Семнадцатый полк еще был жив – из полуразрушенных затопленных окопов, из воронок, из полных воды ям по кхмерам вновь открывали огонь из всего, что могло стрелять. Не выдержав, коммунисты опять откатились назад.
Тогда Пол Пот выложил свой последний козырь. Прямо через рисовые поля двинулись несколько десятков «аллигаторов», американских плавающих танков, сопровождаемые множеством «реквизированных» у местных крестьян лодок с пехотой. Обойдя основную линию обороны, они атаковали разбитые бомбардировкой французские позиции на берегах злополучного рисового поля. И вновь воздух разрывали пулеметные и автоматные очереди, взрывы гранат и бутылок с горючей смесью. Снова горели кхмерские танки, разлетались вдребезги утлые лодки, а вода стала красной от крови, но у храбрых французов были на исходе боеприпасы, а все новые лодки с пехотой шли через рисовые поля и выбрасывали на берег десант. Отважные французы дрались так, словно в них вселился сам Роланд с его двенадцатью паладинами, – но даже отряд Роланда в итоге потерпел поражение от бесчисленных орд врагов, а за спиной Семнадцатого полка не было своего Карла Великого, который пришел бы на помощь. Сила сломила храбрость и упрямство. И тем, кто погиб в бою, еще повезло – в сравнении с теми, кто был ранен и попал к полпотовцам живым.
О судьбе полковника Лесажа не известно ничего. Из всего Семнадцатого полка чудом уцелело десять человек – кто и рассказал о той славной битве. Победа в ней была для Пол Пота пирровой – и дело было вовсе не в потерях живой силы, минимум впятеро превосходящих французские – большинство погибших составляли мобилизованные камбоджийские крестьяне, которых легко было заменить, – но повстанцам трудно было так же легко восполнить подбитые и сгоревшие танки, в особенности амфибии. Также критичной была потеря времени, давшая французам возможность отступить на Сайгон и, переправившись через Меконг, разрушить паромную переправу и уничтожить все лодки, оказавшиеся на правом берегу.
И конечно, благодаря упорству Семнадцатого полка из Пномпеня успело спастись множество гражданских, опасавшихся расправ со стороны коммунистов.

Пол Пот,  
главный комиссар Красной кхмерской армии.  
Пномпень, 1 октября 1953 г.  
Когда мы победим, то убьем всех этих «союзников». Но не сейчас!
– Вы победили, мистер Пол Пот, – сказал американец, – и что вы намерены делать дальше? Оставаться диктатором этой забытой богом страны на краю мира, или стать фигурой общемирового масштаба? Предупреждаю, что если вы выберете первое, моя страна не будет заинтересована вас поддерживать дальше. Я не Великую Камбоджу имею в виду – это не выйдет за региональные пределы, даже если вам удастся захватить весь Индокитай. Но что вы скажете о том, чтобы стать вождем мирового коммунизма? Истинного коммунизма – подобно тому, как Ленин создавал свое движение в противовес обуржуазившейся социал-демократии, так и вы станете основателем подлинного коммунизма на фоне разложившегося сталинского псевдокоммунизма. Вас поддержат миллионы – в Китае, Индии, Малайе, Индонезии… да и почему бы и не в Европе?
Что? И это предлагает американский империалист?
– А какой вам с этого интерес?
– Просто бизнес. На мировой арене пока что именно Советы наш самый опасный конкурент. И есть правило «враг моего врага». Может, мы и станем когда-нибудь противниками, – но это будет не завтра и даже не послезавтра. А пока – у нас общий враг и общий интерес. Для начала же вам желательно пусть не завоевать весь Вьетнам, но хотя бы проучить вьетконговцев, показав свою силу. А то у нас говорят – если ты такой умный, то отчего неудачник? Этот мир любит победителей – чтоб к вам толпы сторонников шли. Когда вы опубликуете свой манифест, как некогда Карл Маркс – призрак бродит по планете, призрак истинного коммунизма?
Что ж, и Ленин не гнушался ради победы принять помощь от германского капитала. Вот только наступление во Вьетнам и Лаос сейчас невозможно.
– Вы, мистер, видели наши дороги в сезон дождей – когда даже танки идут по ним с трудом. Потому ваши «шерманы» оказались едва ли не самой бесполезной частью вашей помощи – обычно они успевали появиться на поле боя, когда все уже заканчивалось. Гораздо лучше показали себя бронированные «аллигаторы», но у них слишком тонкая броня и слабое вооружение для настоящих танков, в первой линии атаки они несут огромные потери. У нас почти не осталось амфибий после боя за Пномпень, – а чтобы наступать на Сайгон, надо форсировать Меконг, который в сезон дождей разливается местами на четырнадцать километров в ширину. И на севере, по пути в Лаос, тоже излучина Меконга, мимо которой не пройти.
– То есть вы отказываетесь, мистер Пол Пот? Вы понимаете, что такое предложение, как наше к вам, дважды не делается?
Нет! Маркс, Энгельс, Ленин и Пол Пот – это звучит, черт побери! Хотелось бы войти в историю в таком виде.
– Я прошу лишь дать мне нужный инструмент. Мы взяли Пномпень с Красной кхмерской армией, теперь нам нужны военно-морские, вернее, военно-речные силы. Я не прошу у вас авианосцы и линкоры, даже эсминцы, – но дайте мне десантные суда, корабли огневой поддержки и бронекатера. Я знаю, у вас этой посуды изобилие, вы продаете ее всем желающим и даже в частные руки. И конечно, нам потребуются экипажи – у нас нет людей, кто умел бы обращаться с моторами, а особенно с корабельной артиллерией, ведь морские пятидюймовые пушки, какие стоят на ваших кораблях поддержки десанта, обычно стреляют издалека, по невидимой цели. Дайте нам флот на Меконге – и мы поставим на колени и Лаос, и Вьетнам!
– С этим есть некоторые трудности, мистер Пол Пот. Одно дело, танки, захваченные освободительной армией у французов, и даже самолеты без опознавательных знаков. И совсем другое – боевые корабли. Мы могли бы закрыть глаза на поставку их суверенному государству Свободная Камбоджа, или даже Свободный Индокитай – но никак не какой-то «народной армии», все ж надо хотя бы для видимости международное право соблюдать.
Ну, если дело лишь за этим…
– Завтра же его величество Сианук Первый провозгласит себя суверенным правителем своего государства. Ваши слова следует понимать, что Соединенные Штаты это государство немедленно признают?
– Вы же понимаете, что мы не можем открыто поддерживать ультракоммунистический режим? Но могу вас уверить, что все, что можно без огласки сделать в вашу поддержку, будет сделано.

Валентин Кунцевич.  
Москва, 4 октября 1953 г.  
За окном серый день, дождь идет. Мне хочется кого-то убить – понятно, что врага, не своих.
Собрались тут в воскресенье в моей холостяцкой берлоге. Повод – а какая разница? Анны Петровны нет, и супругов Смоленцевых тоже, а прочие лица присутствуют. Юншен со своими сестричками, с ним Аркаша Стругацкий постоянно ходит (говорит, что тренируется с «носителями языка»). Наш будущий великий режиссер, кто львовскую эпопею снимал – Леонид Иович Гайдай, пока еще не знаменитость, а тридцатилетний фронтовик, бывший разведчик, медаль и нашивка за тяжелое ранение, в настоящий момент студент ВГИКа, в иной реальности первый свой фильм «Долгий путь» снимет в пятьдесят шестом – здесь же, благодаря особому списку, станет известен года на два раньше. Еще отец Серхио, посланник Святого Престола (и бывший главпоп Красных гарибальдийских бригад – Италия, год сорок четвертый). Из моих – Мазур, Тюлень, Кот, Дед, Акула. Девушки-«лючии» (с моими ребятами пришли) – Вера, Даша, Зоя, Люба, Света, Юля. И Тамара Корнеева, только из госпиталя вышла. Всем по даме – кроме лица духовного, кому не положено. Выпили, закусили. Я гитару взял, играю:

От Кастильи до Севильи сети вили-вили, вьем.
От Бастильи до Сибири грешных били-били, бьем.
Еретиков распределяем по кострам, стыд и срам, стыд и срам.
Вино и женщин любим строго по постам, кости людям, мясо нам.

Вижу, святой отец скривился, он по-русски отлично понимает, – а мне плевать! Поскольку опытным путем установлено – нет Бога, а значит, и Церковь, что наша, что римская, это не больше чем опиум для народа, верно Ильич сказал. Вот странно, Маша когда жива была, я ее заменой другой особы считал, – а как не стало ее, да еще вместе с нашим неродившимся сыном, то будто от меня что-то отрезали. Милый добрый человек, она даже гопника Сашку Янова жалела, никому не делала зла – ее-то за что? Святоши говорят: «Бог на небеса лучших забирает», – да пошли вы на… Если у Бога вечность, куда ему спешить, без разницы – сейчас взять кого-то или лет через полсотни. Так что вернее предположить, что нет никакого бога и высшей справедливости, а лишь слепая лотерея, кому повезет, кому нет. И о вашей святости – толпе впаривайте, а не мне!

Нашу веру мы лелеем – кто не верит, тем анафема и смерть!
Чтоб злодеям-галилеям неповадно было на небо смотреть.
На небе нет кроме бога никого, нет как нет, нет как нет.
А присмотреться, нет и бога самого – но это наш секрет.

Песня из нашего фильма – как бы внутренний мир главного злодея Крамера, за кадром звучит. А я вот тоже сейчас злым быть хочу, вот убить бы мне кого-то, или хотя бы приговор подписать. Так даже Машеньке последний долг отдать не могу, хулигана Сашку Янова, что ей проходу не давал, к стенке приставить! Поймали мы его подельника, Куликова-Кувалду, тот не отпирался, что итальянец его работа, но изворачивался как угорь. Пьян был, морда встречного прохожего не понравилась, решил о нее кулаки почесать, – а он возьми и самоубейся, подумав непонятно что! А он, как честный человек, тут же свое преступное деяние прекратил, виноват, поспешил скрыться с места происшествия, но себе не взял ничего, так что даже под грабеж не подвести. А за придурка Янова, кто у тела остался и, наверное, по карманам шарил, он не в ответе. Ничего взятого у синьора Мартелли при Кувалде не нашли (надо думать, рубли уже потрачены – а лиры у матерого уголовника хватило ума не брать). Так что светит гражданину Куликову максимум пять лет, за драку с отягчающими. Что в сумме с прошлыми его подвигами – до вышака не дотягивает.
Тут я маленькое отступление сделаю. По УК–44 рецидивист определяется по повторению преступлений, перечисленных в списке, или же по суммарному сроку предыдущих отсидок. И волшебное число тридцать – то есть имел ты прежде, к примеру, восемь и двенадцать, и сейчас еще десять – все, считается закоренелым и неисправимым, то есть вышак. И это, на мой взгляд, правильно, что бы ни говорили про «исправительную функцию советской системы наказания», поскольку абсолютно не верю в исправление и раскаяние «вора в законе» или бандитского авторитета. Но у этого Кувалды по сумме и двадцати лет не набегает. А назначать «шестерке» Янову больше, чем главарю – такого и прокурор не поймет. Ладно, сучоныш, но уж я позабочусь, чтобы ты в лагерь по позорной статье пошел – будет тебе там весело, надолго запомнишь! И это будет по справедливости – если моя Маша погибла, то такая тварь, как Янов, тем более права жить не имеет. Жаль, не умею я, как Юрка Смоленцев, ударить – дело простое, а чтоб так, чтобы инвалидность с гарантией, и в то же время не сразу, это у меня не выйдет. Кстати, интересно, сучонка Пьетро из римского отеля, что нас гестаповцам пытался сдать, постигла божья кара?
– Постигла, сын мой. Поскольку я был свидетелем того случая, то после узнавал о судьбе этого грешника. Он сейчас живет, но прикован к постели. Но все же скажу, при искреннем уважении к синьору Смоленцеву и вам, – не слишком ли легко вы берете на себя функцию Божьей кары?
Вот ведь выражаются святоши! Если по-русски, то, разобравшись с гестаповцами, Юрка Смоленцев этого сучонка убивать не стал, сделал ему именно такую кару – вроде и незаметно, но позвонки сместились, и при физнагрузке чуть больше обычной – ущемление спинного мозга, и привет Франклину Рузвельту с его коляской. А то и полностью паралич, это как повезет. Странно, что Фаньер пока еще злобствует – или писаке ничего поднимать и двигать не надо тяжелее карандаша? Ну, если он до пенсии доживет в здравии, поверю, что бог его простил. А я никого прощать не намерен – отчего Маша, милый и добрый человек, никому зла не желавшая, так глупо погибла, а всякая мразь небо коптит и кислород потребляет?
– Покайтесь, сын мой, – говорит святой отец, – в нашей традиции – проявлять милосердие. В христианских странах по случаю праздника объявляют амнистию даже закоренелым преступникам. А у язычников, напротив, принято отмечать торжество кровью убитых врагов. Вы христианин или язычник, в глубине своей души, по своей сути?
Да идите вы… в церковь, святой отец! Если нет бога, нет рая и ада – то нет и греха. Впрочем, это и к лучшему – не хочу быть рабом, даже божьим. Жизнь наша одна, и в наших руках, – и прожить ее хочется так, чтобы тебе было хорошо, а врагам мучительно больно. Ну, а после – в бесконечно далеком уже будущем мне книжка попалась, Мухин, «Не надейся – не умрешь», где автор вполне логично и на научной основе описывает посмертное переселение душ, но не всяких, а, насколько я понял, достаточно развитых («высокоструктурированных», как он называет), и в особенности – умерших не просто так, а за идею, ради великой цели. Меня убьют – проверю, правда или нет.

От боя до боя не долго,
Не коротко, лишь бы не вспять.
А что нам терять, кроме долга?
Нам нечего больше терять.

И пусть на пространствах державы
Весь фронт наш – незримая пядь,
А что нам терять, кроме славы?
Нам нечего больше терять.

Пилотки и волосы серы,
Но выбилась белая прядь.
А что нам терять, кроме веры?
Нам нечего больше терять.

Звезда из некрашеной жести
Восходит над нами опять.
А что нам терять, кроме чести?
Нам нечего больше терять.

В короткую песню не верьте,
Нам вечная песня под стать.
Ведь что нам терять, кроме смерти?
Нам нечего больше терять.

– Вот вы сами и ответили на свой вопрос, – говорит святой отец, – оставим спор о том, есть ли рай и ад в потустороннем мире, все мы это узнаем в конце своего земного пути. Но и рай, и ад существуют и здесь на земле – в той мере, в какой люди пытаются их воплотить. И долг воина за святую веру в том, чтобы ада было меньше. Эту песню вы сочинили, сын мой? Прежде я не слышал ее никогда.
Нет, не я. Промолчу о том, что автор, Виктор Верстаков, у нас побывавший и в Афгане и в Чечне, здесь, наверное, не родился еще (не помню, какого он года – кажется, как раз с начала пятидесятых). И не для меня сейчас ваше милосердие и всепрощение – убивать хочу, тех, кто виноват. У того же автора, или другого, не помню уже, есть песня, где про вашего бога слова: «Ты из отбросов от зверья насоздавал людей». Это такие, как Аня или Маша, могут считать, что все по умолчанию хорошие – о ком не известно, что мразь. Ну, а для меня сейчас наоборот. И идите вы все, с вашей верой!
– Не богохульствуй, сын мой. Ибо сказано – не Богу нужно наше доброе отношение к нему, а нам самим. Ибо тот, кто поступает иначе, сам впускает в себя беса.
И что дальше, святой отец? В ад попаду, если он есть, – так хуже от того будет прежде всего чертям. Хотя вот будет смех, если я там увижу всех, кого сам туда отправил – фрицев, американцев, китайцев. Уж точно скажу, что среди убиенных мной никто не был рая достоин. Так что не нужно мне сейчас ваше милосердие и прощение грехов. Хотя черт с вами, готов всех врагов посмертно простить – тех, с кем сейчас бог разбирается, куда их дальше, в райские сады или на сковородку. Когда всех плохих людей изведем под корень – тогда и настанет эра милосердия. А пока – верили мы, что война кончится и будет всеобщее счастье. И где это – в Европе, сербы и хорваты девять лет друга режут, и не устали. В Греции «наши» все еще ловят «не наших». Поляки, обиженные, что по итогам войны им ничего не обломилось, терроризируют укробандеровское меньшинство (отвечающее им полной взаимностью). В святой Палестине у евреев с арабами черт-те что творится. В Китае до последнего китайца готовы воевать, пока что все стабилизировалось по бассейну реки Янцзы, так что воюет в основном авиация (наше с америкосами взаимное испытание ВВС и ПВО), а также спецура (своих сбитых вытаскивать, чужих хватать), – знаю, что Шварц с Рябым из наших «воронежцев» там, ну а мне туда нельзя, после того, что три года назад было, «полковник Куницын» в охотничьих списках американцев как красная дичь. В Индокитае такое, что как бы Вьетнамская война в этой версии истории не началась раньше на одиннадцать лет и с немного другим раскладом – вот мне бы туда, инструктором с правами играющего тренера – американцев убивать. Хотя и французы тоже сойдут. А убьют меня или покалечат – никто жалеть не станет. В шкафах еще вещи Марии висят, некоторые она даже надеть не успела ни разу. Что с ними теперь делать, не знаю – выбрасывать рука не поднимется. И плевать уже мне на все – даже интересно, есть ли что-то там, после всего, когда убьют?

Рота уходит на небо,
Строем, один за другим.
Бог здесь давно уже не был —
Он ведь на всех нас один.

– Вы просто устали, сын мой, – говорит святой отец, – но пройдет время, и ваши душевные раны заживут. А до того – будьте все же осторожны. Чтобы необратимо не согрешить.
Сказал и отошел, махнул на грешника рукой. Ребята слушают, выпивают понемногу, закусывают. А наши дамы на тот край стола сместились, с жаром обсуждают – нет, не модные тряпки, в коих я полный профан, а недавно просмотренный коллективно фильм «В шесть часов вечера после войны». Тамарочка Корнеева что-то с жаром доказывает. И на меня поглядывает, будто важно ей, как я оценю.
– …а как же иначе, девочки? Как же можно любимого человека предать, бросить? Даже если он без ноги или без руки с войны вернулся, Родину защищая! Иначе же – саму себя нельзя уважать!
– Стоп, Тамара, раз уж так, то позвольте и мне слово вставить. Тут важно, как вы сказали, любимого человека. А если нет такого? Что наша советская мораль говорит: любовь – это высшее развитие дружбы, общих интересов, духовной близости, что там еще перечисляется, не помню уже. А если как Скарлет (вы ведь все «Унесенные ветром» смотрели), в первый раз замуж за какого-то офицерика – ах, душка, молодой, красивый, мундир, усы, сабля, медали, отчего не? Вот только, как оказалось, кроме мундира с медалями она ничего в нем и не видела, и когда он погиб, а ей траур год носить, ну вы помните, как там было на балу? А вот представьте, Тамара, вот вышли бы вы за меня замуж – при том что меня, как человека, вы совсем не знаете, ну вот он я по анкете, Кунцевич В. Г., со всем иконостасом на груди, а что у меня за душой? И убили бы меня завтра при исполнении интернационального долга – и вы бы обо мне так же горевали, как, к примеру, по своему отцу или матери? Или бы поплакали, да вышли за другого – жизнь-то продолжается!
– Да как же так, Валентин Георгиевич! Вы же дважды Герой, значит, уже не можете быть плохим человеком! А родителей у меня нет, отец на Днепре погиб, мать и меньшой брат в оккупации сгинули. Нет у меня родных никого.
– Ну, прости, если обидел, задел ненароком. Что же до моих Звезд – так дали мне их за то, что я сотню фрицев в бою перебил и в поимке Гитлера поучаствовал, что лишь от моих профессиональных умений зависело, а убивать меня научили очень хорошо. А о моих душевных качествах это ничего не говорит, а может, у меня характер тяжелый, и жить со мной трудно. Потому не верю я совершенно в любовь с первого взгляда. Сначала знакомство, дружба, общее дело, узнать друг друга со всех сторон – понять, что именно это твоя вторая половинка. Как понять – ну, Тамарочка, если вы это спрашиваете, значит, вы точно это еще не ощутили. Не спутаете ни с чем!
– Валентин Георгиевич, а я спросить хотела. Мне девчата сказали, что вы меня до санитарной машины на руках несли, как я сознание потеряла. Правда, было так?
– Было – а что делать? Нормальный командир за своих бойцов отвечает. Да и нетрудно мне было, легкая ты совсем, – и это не с нейтральной полосы вытаскивать, под обстрелом.
– А вы могли бы меня на вальс пригласить?
Тюлень, на правах друга, до радиолы добрался. Пластинку поставил – что-то в духе вальса, на довоенный еще «В парке Чаир» похоже. Чем хороши «сталинские» квартиры, что тут простор, особенно если стол чуть в сторону отодвинуть. Хотя в моем бесконечно далеком будущем и в хрущевках, помню, собирались еще большей компанией, и тоже танцевали. Конечно, вальс – это не «тискотека», но и не сольное выступление на сцене, так что для нескольких пар места вполне хватит. Первым Стругацкий вышел, с одной из китайских сестричек (как Юншен их различает, Розу и Орхидею, мало того что близняшки, так еще и одеваются одинаково). Затем сам наш китайский герой с вторым «цветочком». Мазур со Светой, Дед с Юлей – так и пространства не останется для еще одних. Тамара на меня смотрит ожидающе – ну не в моем ты вкусе, не мой типаж – брюнеточка, роста чуть ниже среднего. Да, доставил тогда я тебя к медработникам, после в госпиталь приходил несколько раз – а ты и вообразила. Думаю, стоит ли девушку вежливо послать подальше, или все ж не надо обижать?
– Валентин Георгиевич, мне так неудобно, что вы из-за меня взыскание получили. И пальто я теперь не ношу – вам так больше нравится?
А, ладно! Когда дама просит, как отказать? Вставая, она прямо расцвела – заметил уже, что все женщины в счастье становятся просто ослепительно красивы. Мои руки на ее талии – чувствую упругое тело под тонким шелком платья. И от меня не отстраняется, напротив, прижаться норовит.
– Валентин Георгиевич, вы ведь сами всегда говорили, что на операцию надо одеваться так, как тебе удобно, привычно, чтоб чувствовать себя свободнее и двигаться легче. А мне в накидке как-то боязно, она развевается, ее придерживать надо.
Это она все по поводу, как на «разборе полетов» Лючия перед своими девчатами высказалась – что если бы Тамара была в накидке, а не в пальто, то все могло бы обойтись. А еще (это уже мои мысли) из-за этих накидок-«парусов», плащей или пальтовых, наших агентесс скоро на улицах узнавать начнут. Хотя мода на этот фасон устойчиво держится и среди жен начальства, и среди богемы. Однако же вор Кувалда на допросе сказал, что если в Сокольниках парочка и девушка так одета, то вероятна подстава и на гоп-стоп таких лучше не брать – уголовники и то сообразили! Есть в Академии и такие практические занятия, скоротечные огневые контакты при внезапном нападении, ну а граждане воры, грабители и убийцы в роли учебного инвентаря – с милицией согласовано, все исключительно в пределах необходимой обороны. Причем ходят чаще всего парой, парень с девушкой (обычно где-то неподалеку еще одна-две пары, чтоб при необходимости поддержать) – так удобнее, чтоб отсеять обычное хулиганье, а не серьезных преступников. Оказывается, в этом времени даже у уличной шпаны есть свои правила – парня, девушку провожающего даже в «чужом» районе, бить не принято, его на обратном пути встречают. Так что гуляют наши курсанты с курсанточками, приятное с полезным сочетая – и в самом деле, с девушкой по парку пройтись! – и смотрят, кто их попробует обидеть. У парня обычно пистолет в рукаве на резинке, а девушка уже наготове держит, под накидкой рук не видно – вот удивительно, что слухи не пошли по всей Москве, что барышням, так одетым, вечером на улице безопаснее, грабители побоятся связываться – опрос бы статистику показал, да кто ж его проводить будет среди криминального элемента? Что ж лично до меня – Юрка мне неудовольствие высказал, так даже без занесения в личное дело, переживу. А впрочем, и с занесением бы пережил.
– Так что, Тамарочка, одевайся как хочешь, – хотя на мой личный вкус, накидки (и летящие «бэтвумен», и обычные) на девушках смотрятся более романтично, чем жакеты и пальто. Но это ты у своего молодого человека спроси.
– Валентин Георгиевич, так нет у меня никого. И не было пока. А что такое «бэтвумен»? – Тамара морщит лоб. – Это по-английски будет «женщина – летучая мышь»?
Умница – и язык вероятного противника знаешь, его сейчас в СССР наравне с немецким преподают. Однако же вот времена – по анкете у тебя год рождения тридцать третий, в этом возрасте в бесконечно далеком уже двадцать первом веке знал я одну особу, что два раза успела замуж сходить и развестись. А тут нравы совершенно другие, год быть знакомыми даже не до свадьбы, а до «этого самого», обычное дело. Конечно, всякое встречается, и про фронтовых ппж все помнят, – но и недотрог воспринимают абсолютно нормально, пальцем у виска не крутят, как в иное будущее время. Как там человек один (был другом моего отца) рассказывал, его дочка-десятиклассница из школы пришла в слезах: «Семнадцать лет, и еще ни одного парня не было – ты что, дефективная?» – лучшая подруга узнала и перед всем классом выставила на смех.
А когда все натанцевались, я снова взял гитару. И сыграл песню, что должна по сценарию войти в наш фильм. Который не завершен – предстоит Леониду Иововичу еще финальные сцены снять. Как партизаны принимают последний бой с немцами, окружившими лесной лагерь – и нельзя прорываться и уходить, межвременной канал оборвется, надо держаться, пока там не завершат. И уходят в межвременье сначала первый из посланцев, с Чародеем вместе, – а затем, раз другого выхода уже нет, второй гость из будущего предлагает, всем, кто живой: уходите в иновременье, куда вас выбросит, все лучше, чем здесь конец. И ныряют в «окно» снайперша Таня, еще кто-то из партизан, Петруха, последним командир. Который спрашивает у пришельца: «Ну, а ты?» – «А обо мне не думайте, я прорвусь!» И когда немцы окружают землянку, лишь кнопку нажать – вспышка в тысячу солнц, и возносится в небо багровый гриб.

На ступеньках старинного храма,
В лабиринте прошедших эпох
Мы стояли, нас было так мало,
Мы стояли и ждали врагов.
Нам бежать бы, забывши о чести —
Вроде нечего больше терять,
Но сказал кто-то: «Мы еще вместе! Им нас не взять».
Спина к спине, плечом к плечу,
Жизнь коротка, держись, приятель,
Своею кровью заплачу
За то, чтоб вы смогли прорваться.
Пускай сегодня день не мой —
Пока друзья мои со мною,
Мы справимся с любой бедой,
С чертями, смертью и судьбою.

И титры в конце – товарищ режиссер обещал, и я насмерть стоять буду. Посвящается Марии Кунцевич, Ганне Полищук, Степану Карасеву – членам съемочной группы, в процессе создания фильма погибшим от рук бандеро-фашистской сволочи. Маша – служанка пани Анны, Ганна – девушка с котом, Степа тоже где-то в массовке отметился. Знаю, что Линник с птенцами к бандеровцам никакого отношения не имеет – но пусть будет так.
За полночь уже народ расходиться стал. А Тамара говорит:
– Валентин Георгиевич, позвольте я вам тут прибраться помогу? И посуду помыть. Я смотрю, неухожено тут у вас совсем! Ну а после, до утра – могу вот на этом диване как-нибудь.
А у меня сил нет даже послать ее подальше, не то что с горой посуды разбираться.
– Ладно, как хочешь, – только зачем же на диване в гостиной? Вот комната отдельная, изолированная, под будущую детскую я думал, эх! Но диван там тоже имеется. Белье постельное в шкафу сама возьмешь, и ночную рубашку тоже, вот на этой полке, не в этом платье же тебе спать – и не бойся, тут половина вещей совсем новые, не надетые ни разу. Маша выше ростом тебя была, но уж как-нибудь. И дверь в комнату запереть можно изнутри, если захочешь.
А наутро, когда я девушку на своем ЗИМе подвез, она на прощание мне шепнула, ужасно смущаясь:
– Валентин Георгиевич, а я дверь не запирала. Даже приоткрытой она была. Вы не подумайте, я не такая… Просто хотела вам помочь, чтобы вы оттаяли.
Выскочила и убежала, не оглядываясь. До подъезда Академии – лишь накидка развевается как вымпел.
Ну, а мне как должно, на тренировки нашего «Рассвета» (название аналога «Вымпела» иной истории решили таким же сделать, как нашего проекта в целом – чтоб супостатов запутать, что ли?). И в Академии мне, в вечернюю смену, – так что, Тамара, с тобой мы даже на учебе в разных плоскостях. И если новой операции не будет, не пересечемся.

Вместо эпилога

Берингово море,  
4 октября 1953 г.  
В этот день советские атомарины впервые в этой истории вошли в Тихий океан.
Позади остался Берингов пролив. А до него – тысячи миль под арктическими льдами. Не по трассе Севморпути (у своего берега, хорошо навигационно освоена – но мелководье), а гораздо севернее, через высокие широты Северного Ледовитого океана. Где еще никогда не ходили корабли – лишь самолеты иногда пролетали. Над головой многометровый многолетний лед, под килем километровые глубины – не всплыть, и помощи ждать неоткуда, если что-то случится. Но в Москве решили, что выгода от появления советских атомных лодок на Тихом океане перевешивает риск. Ну, а мы – военные моряки, давали присягу. И матчасть проверена походами – лодка А-2, поднявшая флаг еще в прошлом году, весной ходила за Северную землю, где шельф обрывается вглубь, в котловину Нансена (три с половиной километра средняя глубина, пять четыреста максимальная, в западной части, где ущелье Литке). Был получен бесценный опыт ледовых походов – не только пришельцы из будущего, но и мы уже умеем так, и на кораблях, построенных в Советском Союзе этого времени. Хотя помощь от «воронежцев» была громадной – прежде всего, по части информации: точные морские карты этого района Мирового океана, сведения по гидрологии. И оттого Главный штаб ВМФ, взвесив все «за» и «против», решил: походу быть!
Лодку А-2 вел Видяев (и был старшим в этом переходе). Лодку А-4 – Бочаров, тоже Герой Советского Союза, получил за Японскую войну сорок пятого года. Лазарев сдержал слово: «Вы, Федор Алексеевич, будете командовать первой построенной здесь атомариной», – так вышло, что в первой паре А-2 была готова раньше, чем А-1. Формально для Видяева это было даже понижение – до того он на Тихом океане командовал дивизионом «двадцать первых» Камчатской бригады, затем на СФ даже исполнял обязанности комбрига (а это уже адмиральская должность, еще год, и упали бы большие звезды на погоны). Но очень хотелось командовать кораблем, равного которому нет, и совершить то, что еще никто не совершал.
Почти четыре тысячи тонн надводного водоизмещения, шесть тысяч подводного. Тридцать узлов полный ход под водой, предельная глубина триста пятьдесят. Шесть торпедных аппаратов калибра 533 (калибр 650 на первые лодки серии не встал), торпеды и против надводных кораблей, и против субмарин. Уровень шума сопоставим с «двадцать первыми». Радиооборудование, электроника, гидролокатор – лучшее, не только из того, что мог дать СССР, но и на мировом уровне, уже успели внедрить некоторые технические решения с «Воронежа». Гидролокатор и выручал, его включали не стесняясь – поскольку пока что под арктическими льдами не надо было опасаться американских лодок-охотников, зато был реальный риск навигационной аварии. Пройти над подводными хребтами Гаккеля, Менделеева, Ломоносова – и через котловины Нансена, Амундсена. И котловину Подводников – значит, в том будущем ходили потомки этим же путем, пройдем и мы!
Трудно было и в самом конце пути, в Чукотском море – где глубины всего сорок, пятьдесят (а местами, согласно карте, и отмели всего в тринадцать метров), а над головой лед. При том, что размер лодки в высоту, от киля до верха рубки, тринадцать с половиной. Потому здесь не шли, а ползли, тщательно выбирая путь и постоянно работая локатором в активном. И было действительно напряжно, когда на А-2 локатор сдох, тогда А-4 вышла вперед и вела за собой вторую лодку, корректируя и ее курс – слава Нептуну, за несколько часов технику сумели отремонтировать. В южной части Чукотского моря с ледовой обстановкой было легче (в сентябре плавающие льдины на чистой воде), и можно было всплыть под перископ, поднять антенну, получить данные от ледовой разведки (которой занимался целый авиаполк), а у северного входа в Берингов пролив ждал ледокол «Микоян», и «Ленин» работал в неподалеку и был готов прийти на помощь. Но тут уже и американцы летали, а переход лодок надо было скрыть, и потому всплывали очень редко. За «Лениным» шел караван с грузами для Дальнего Востока – хотя Видяев подозревал, что ложное объяснение американцам нашей активности в этих водах было важнее народонохозяйственных задач.
И вот, пролив позади. Теперь предполагается короткий заход в Петропавловск-Камчатский (вернее, в поселок Рыбачий, на другой стороне Авачинской бухты – базу подплава ТОФ, отлично знакомую Видяеву). Отдых экипажа, ремонт техники, пополнение запасов – все в обстановке строжайшей секретности. И получение нового приказа.
Предположительно, поход на юг. К текущим государственным и политическим тайнам Видяев (хотя, волею случая, будучи посвящен в главную тайну СССР тогда, в сорок втором) не был допущен. Но не надо быть пророком, чтобы понять – раз нас так гнали сюда с севера. В Европе империализм присмирел, понимает, что ловить нечего – а тут, в Китае, а особенно во Вьетнаме, непотребство творится. Вот мы и пришли, чтоб разъяснить кому надо преимущества социализма!
Ведь пока у США нет атомных лодок в строю. А значит, у нас нет пока равного противника в этих водах.